Подписывайтесь на Газету.Ru в Telegram Публикуем там только самое важное и интересное!
Новые комментарии +

Теорема П.П.П.

Об уроках столетнего Пьера Паоло Пазолини

Есть нечто общее в живописных, как самодостаточная картина, кадрах Пазолини и Параджанова. Есть нечто общее в грубо высеченных, словно из камня, крестьянских лицах Пазолини и Шукшина. Пьер Паоло, в отличие от Василия Макаровича, вышел не из крестьянской семьи, но подлинную жизнь низов, в том числе фриулийских крестьян, на диалекте которых он даже писал, знал не хуже Шукшина и консультировал Феллини по вопросам социологии городских люмпенов. Пазолини в марте этого года исполнилось бы 100 лет, а наша эпоха вроде бы так далеко от его прозы, стихов и кинематографа, что кажется, будто нас отделяют от него шесть-семь столетий. Как от сыгранного им самим в «Декамероне» Джотто.

Шукшинского Егора Прокудина, вора-рецидивиста, вставшего на путь исправления, убивают свои же, это финал «Калины красной». Годаровского Мишеля Пуаккара, преступника, не вставшего на путь исправления, убивают полицейские, это финал «На последнем дыхании». Пазолиниевский Аккаттоне, сменивший специальность сутенера на более благородную профессию вора, погибает, спасаясь от полиции. Это финал «Аккаттоне». Пьера Паоло в его 53 года убивают на берегу моря при загадочных обстоятельствах. Семнадцатилетний убийца-гомосексуалист, скорее всего, оказался стрелочником. Это финал жизни Пазолини.

За несколько часов до гибели режиссер дал большое интервью газете «Stampa», оно вышло с заголовком «Сегодня многие считают, что нужно убивать». Публикация заканчивалась фразой: «На следующий день безжизненное тело Пьера Паоло Пазолини лежало в морге одного из полицейских участков Рима». Пьер Паоло, по его же словам, самовыразился ценой смерти, пал в землю, «стал зерном нетленным».

Это его интервью, которое он дал четыре с половиной десятка лет тому назад, немедленно приближает его прозу, стихи, фильмы, статьи к сегодняшнему дню. Пазолини не так далек от сегодняшнего дня, как Джотто, если, конечно, допустить, что и Джотто далек, в чем есть сомнения. Вечные вопросы остаются вечными. В том числе вернулся и вопрос – зачем убивать?

В кино Пазолини показывал сам процесс убийств и унижений отстраненно (его самый невыносимый фильм «Сало, или 120 дней Содома» вышел уже после смерти мастера). А в разговорах и публицистике, и даже стихах, напротив, высказывался страстно, как и подобает публичному интеллектуалу и социальному мыслителю. И вот за несколько часов до своей насильственной смерти он толковал о том, что в политическом мире не осталось места для человечности.
Это интервью со знаменитым журналистом Фурио Коломбо полнится восклицательными знаками: «Нельзя, не надо шутить с кровью, болью, напряжением, которыми люди и тогда (во времена фашизма. – А.К.) платили за свой «выбор»! Когда ты сталкиваешься лицом к лицу с историей, в тот час, в ту самую минуту, выбор – всегда трагедия».

Выбор в том, становиться конформистом или нет. Тот самый выбор, который стоял перед Марчелло Клеричи, героем «Конформиста» Альберто Моравиа, друга Пьера Паоло. У Клеричи почти все в фашистском режиме вызывало глубокое неприятие, но он решил быть как все. По Пазолини, стать как все – значит, стать как Эйхман. «У Эйхмана, мой милый, – обращался к Коломбо Пазолини, – здравомыслия было в избытке. Чего ему не доставало? Того, чтобы сказать «нет» на самом верху вначале, когда он занимался лишь администрированием».

И вот он выбор, вот цена компромисса – и здесь Пазолини становится ошеломляюще актуальным: «Можно встретить человека, во всех отношениях милейшего, который «сотрудничает» (скажем, на телевидении) или потому, что ведь нужно зарабатывать на жизнь, или потому, что он полагает, будто это отнюдь не преступление… все хотят одного и того же. Если в моем распоряжении административный совет или биржевые манипуляции, я использую их. Если нет – дубину… Потому что мне сказали, что хотеть этого достойно… Я осуществляю свое право-достоинство. Я убийца, и при этом я – хороший».

Никому не хочется быть на стороне зла, всем хочется быть хорошими, выполнять свой долг, блокировать свое сознание от информации и самых обычных размышлений и сомнений. Так удобнее и не нужно уходить в отказ. А, по Пазолини, «отказ всегда был главным жестом. Святые, отшельники, интеллектуалы… Историю творили те немногие, кто говорил «нет», а вовсе не придворные, не «серые кардиналы». Чтобы отказ возымел действие, он должен быть крупным, а не мелким, полным, а не по отдельным пунктам, «абсурдным», чуждым здравого смысла». В одной из своих статей он написал: «Моралист говорит «нет» другим, моральный человек – лишь самому себе».

Если угодно, это теорема Пьера Паоло Пазолини, теорема П.П.П. Опытом своей жизни, а еще точнее, смерти он это доказывал. Цена довольно высока.

Как и Висконти, Пазолини пытался разобраться в опыте фашизма, в опасности его возвращения, в собственных левых взглядах, которые, конечно, были не дистиллировано левые. В его феерической сатирически-трагикомической притче без морали, с феерическими же актерами Тото и Нинетто Даволи, «Птицы большие и птицы малые» (1966), Пазолини разделался с собственным марксизмом, вложив «марксистские» и «анархистские» унылые рассуждения в уста, точнее, в клюв Ворона. Удивительно, но советская киноцензура, кажется, пропустила в прокат эти длинные теоретические лекции Ворона. Хотя он был ограничен кинотеатром «Иллюзион», куда попасть на фильмы классиков в мое студенческое время можно было или ценой стипендии, которую приходилось отдавать спекулянтам билетами, или бессонной ночи в очереди у билетной кассы в тени сталинской громады на Котельнической. И я не очень помню свои впечатления более чем сорокалетней давности от этих антикоммунистических монологов. Или все-таки их вырезали, поскольку были и фразы ну совсем непроходимые: «Призрак бродит по Европе – кризиса марксизма… Чехословацкие поэты и польские! Высмеивайте правительства ваших стран, жертвуйте собой, ибо для того чтобы революция продолжалась, нужно децентрализовать власть».

Заканчивается все тем, что Тото и Нинетто убивают и сжирают поднадоевшего лектора Ворона. И идут себе – так и непонятно куда. А Пазолини продолжил толковать и думать о фашизме. Как и Висконти, у которого «Семейном портрете в интерьере» герой Хельмута Бергера становится жертвой тех, кто затеял неофашистский заговор. (Вот в чем эстетическое отличие двух режиссеров: у Висконти любимым актером был вагнериански холодный красавец Бергер, у Пазолини – Даволи, кудрявый комик с лицом деревенского идиота, полюбившийся советскому массовому зрителю благодаря роли в картине Эльдара Рязанова «Необыкновенные приключения итальянцев в России».)

П.П.П. интерпретирует фашизм как набор архаических ценностей, освященных светской и религиозной властью: «церковь, родина, семья, послушание, дисциплина, порядок, бережливость, мораль». Это те ценности, которые «делали Италию архаичной, сельскохозяйственной и палеоиндустриальной страной».

О модернизации Италии таким образом Пазолини рассуждал в одной из своих последних статей 1975 года для «Corriere della Sera». Писал о «бессовестно формальной демократии». Но и о том, что массовое сознание не принимало до конца модели поведения, навязывавшиеся тоталитарной властью. И здесь его мысли смыкаются с темой, которую изучала Ханна Арендт: как так получается, что буквально по щелчку, наутро после падения тоталитарного режима, нигде не найти его сторонников, работает конформизм наоборот. И немедленно становится нормой то, что еще вчера преследовалось. «Аналогичную картину можно было наблюдать в Португалии, где после падения сорокалетнего фашистского господства португальский народ праздновал Первое мая так, словно в последний раз он это делал год назад», – Пазолини имел в виду свежий опыт революции гвоздик 1974 года.

Точно так же сливается с массой новой демократической эры в романе Альберто Моравиа конформист Клеричи, заплативший за то, чтобы быть как все, убийством. В фильме Бертолуччи по роману «Конформист» он остается в живых, хотя и морально полностью уничтожен, а в романе – погибает вместе с женой и ребенком в результате авианалета.

Еще одна смерть, еще одно убийство. Надежды нет, мертвые хватают за руки живых, тень прошлого зафиксировалась на одном месте, словно бы время остановилось.

А Тото и Нинетто все идут куда-то, не понимая куда. Убитый ими Ворон так и не получил ответа на свой вопрос, куда же они все-таки идут. Хотя все вроде бы у них шло по плану…

Автор выражает личное мнение, которое может не совпадать с позицией редакции.

Загрузка