Между восхищением и неприятием

Наталия Геворкян о боли и счастье горбачевского времени

Я заметила его в 1984-м. Первый визит в Лондон. И долгий разговор с Маргарет Тэтчер. Очень долгий. Он же еще не был генсеком. Миниатюрная женщина рядом, в правильно сидящем синем костюме, светлой блузке и светлых туфлях, с маленькой сумочкой в руках. В 1984-м Горбачеву 53 года. Что-то молод для генсека на нашем геронтологическом олимпе, а все говорят: он следующий. И к ней такое внимание, и даже понятно почему: ее любит камера, она фотогенична, выглядит как европейская женщина. В общем, какая-то неожиданная парочка.

Я все время прилетала к родителям в день смерти очередного генсека. А они уходили со скоростью биения пульса: 1982 — Брежнев, 1984 — Андропов, 1985 — Черненко. Когда назначили Горбачева, мама в шутку посоветовала мне повременить с прилетами: «Этот вроде ничего».

Я вернулась в страну в какой-то степени из-за него. Я поверила в перемены, когда он позвонил Академику в Горький и пригласил вернуться в Москву. Меня вообще не волновала экономика. Меня интересовала политика. Мне потребовалось время, чтобы перестать отделять одно от другого.

Впрочем, о том, что все прелести социалистической экономики — это худшее из полученного им в наследство, стало по-обывательски понятно при первой же бессмысленной попытке сходить в магазин за продуктами. От гастронома отъехали два автобуса, в гастрономе не осталось ничего. Я закрыла глаза и вспомнила софийский супермаркет. То есть обычный супермаркет в городе София, обращаю ваше внимание, не в Париже, не в Лондоне, даже не в Белграде, а в Софии. Он был продуктовым раем в сравнении с московским гастрономом.

В короткие три года между моим приездом и Форосом: резня в Сумгаите, Оше, трагические события в Баку, Тбилиси. Потом Вильнюс, Рига. В это же время: вывод войск из Афганистана, падение Берлинской стены, распад Варшавского договора, СЭВа. И мы обо всем пишем! Ругаемся, орем друг на друга, хотим еще больше свободы, всю и сразу.

Первое приглашение поработать в американской газете. Я говорю, что никуда не поеду. Егор Яковлев, главный редактор «Московских новостей», говорит в точности обратное: «Если выпустят тебя, которая была замужем за иностранцем, уехала, работала на иностранную прессу, вернулась, с иностранным ребенком — короче, если выпустят тебя, то выпустят любого. Надо проверить. Иди оформляй документы!» Когда под крылом самолета появился Манхэттен, я заплакала. Стали выпускать и, что характерно, впускать обратно.

Еще за заметки тягали на Старую площадь, но почему-то было уже не страшно. Я не знаю, дал ли Горбачев всем волю, но журналистика в долгу и перед ним, и перед Ельциным, принявшим эту волю как должное. Я согласна, что горбачевские экономические реформы, в сущности, подстегнули гибель империи, но весьма своеобразный российский капитализм закладывался в тех самых НТТМ, кооперативах и прочих нервных хозрасчетных решениях.

Всю жизнь я разрываюсь между восхищением и неприятием Горбачева. На каждый его плюс у меня есть минус. Я до сих пор не понимаю до конца, был ли он пленником в Форосе или он был пленником самого себя, собственной истории, манеры недосказывать, не конкретизировать, уходить от прямых вопросов в обтекаемый ответ. За границей мне бесконечно приходилось напоминать восхищенным фанам Горбачева, что людей лопатками рубить в собственной империи нехорошо. В России мне бесконечно приходилось его защищать и говорить, что он не предатель родины. Я до сих ощущаю тот драйв, который появился у меня в те сумасшедшие годы...

Когда я впервые встретилась с ним лично, уже после отставки, он улыбнулся: «Я думал — солидная женщина, а тут — ключицы торчат. А сумка-то чего такая огромная, больше тебя?» Я говорю ему, что очень хочу интервью. Он: «Знаю, о чем ты хочешь интервью. Не время еще».

Мне ни секунды не будет жаль, когда закончится путинское время. Это время подлости, какими бы успехами ни пытались ее оправдать. Я не хотела бы, чтобы память стерла хотя бы минуту моей жизни в недолгую горбачевскую эпоху, со всей болью и счастьем, успехами и провалами, жизнью и смертью, со всеми его ошибками, самой меньшей из которых было смешное «Азебаржан». Я желаю Михаилу Горбачеву долгой жизни. Легкой она не будет никогда. Я все еще надеюсь, что придет время и мы поговорим. И это будет нелегкий разговор для нас обоих.