Негатив Тарковского

Андрей Тарковский, творчество, идеология

Один пошляк недавно горячился: мол, Высоцкий, будь он живой, был бы «с нами». С кем «нами» — понятно. С «Нашими», с Путиным. А вот не думаю – даже если бы идеологически совпадал, не совпал бы стилистически. Это гораздо более глубокое несовпадение, исключающее принятие художником высокого звания «доверенного лица кандидата в президенты». Эта тема гораздо глубже, чем поверхностное «С кем вы, мастера культуры?»

Андрей Арсеньевич Тарковский, которому 4 апреля исполнилось бы 80 лет (всего 80), в послании президенту Италии Пертини 25 января 1983 года писал: «Поверьте мне, я не «диссидент» в своей стране, и моя политическая репутация в России может даже считаться благонадежной… мои фильмы никогда не были политическими или направленными против Советского Союза, но всегда поэтическими произведениями – было мое желание снимать лишь «свои» картины… а не заказанные руководством советского кинематографа ленты».

Боюсь, Тарковский не был бы «с нами». Представить его доверенным лицом Путина невозможно. Хотя, например, легко представить вернувшимся после всех мытарств на родину.

Ему не давали работать в Советском Союзе, но, скорее всего, он не попал бы в такт и с Западом: «Джанни (друг Антониони) рассказывал сегодня ужасные вещи об Англии, которой он не узнал после двух лет. Духовная деградация. Деньги и суррогаты вместо духовной жизни». И тут же – главный мотив, к которому Тарковский постоянно возвращается, мотив свободы: «Странно живут люди. Будто бы они хозяева положения и не понимают, что им дан шанс – прожить ее так, чтобы воспользоваться возможностью быть свободными» (из «Мартиролога», записных книжек, 21–22 июня 1980; последующие цитаты оттуда же).

Он не был бы с властью. Не был бы с церковью, хотя по-настоящему верил в Бога и оставался одним из немногих настоящих религиозных художников.

Официозу РПЦ, обеспокоенному квартирным вопросом и прочей суетой сует, хоругвеносцам, которых волнует вопрос расы и которым приходят в беспокойные блудливые сны сонмища Pussy Riot, было бы неприятно прочитать такое, христианское в подлинном смысле: «Неужели проблемы, донимающие русскую душу, выйдя за пределы русскости, можно назвать суетными?.. Что такое грех? Действие в пользу унижения человеческого достоинства…» (1 октября 1986).

Но едва ли был бы он и с Болотной площадью. Не по той причине, что не симпатизировал бы ей, – кто это вообще знает? А потому, что более всего ценил свободу как свободу воли: «Человек вовсе не нуждается в обществе, это общество нуждается в человеке» (23 июня 1977).

Скорее всего, на площади он парадоксальным образом чувствовал бы себя… несвободным.

Иные его размышления по-настоящему вмонтированы в сегодняшний день. Как нравственный ответ столь же пошлым, как и рассуждения о Высоцком, демагогическим формулам о нужде в стабильности: «Какими будут наши дети? От нас многое зависит. Но от них самих тоже. Надо, чтоб в них жило стремление к свободе. Это зависит от нас. Людям, родившимся в рабстве, трудно от него отвыкнуть. С одной стороны, хочется, чтобы следующее поколение обрело хоть какой-нибудь покой, а с другой, покой – опасная вещь» (7 сентября 1970 года).

Захотел бы он обратно – в рай до геополитической катастрофы? Он, человек, замученный Агитпропом, Госкино, отделом культуры ЦК, всеми теми, кто не давал ему снимать, не позволял воссоединиться с семьей после отъезда? «Прошел еще один ужасный год. Накануне в магазинах нет ничего. В Рязани масло по карточкам: 300 г на человека в месяц. Жить становится невозможно» (31 декабря 1978). В самом конце жизни квартиру и лечение ему оплатили государственные структуры Франции.

Вот уж кто-кто, а Андрей Тарковский точно не с нами. Он не из нашего времени, с которым не сжился бы – ни здесь, ни там, ни с патриотами, ни с демократами, ни с церковниками, ни с проповедниками политической свободы. Мы слишком нетерпеливы и быстры нынче. Его длинные планы мы не досматриваем до конца. В пейзажах Готланда не видим философского смысла – только голый и плоский, как представления древних о Земле, пейзаж северного острова.

Это не о нем – «спасибо, что живой». Даже «Ностальгии» он предпочел «Жертвоприношение». Причем в совершенно конкретном измерении: принести жертву, согласно его последнему фильму, стоило ради того, чтобы спасти Землю от ядерной катастрофы.

Ее Тарковский боялся и перед самым концом: «Чернобыль испугал всех только потому, что полугласность ответила и дала оценить размеры катастрофы. А катастрофы с разрешения правительств, продолжающиеся уже 50 лет, остаются в тени и как бы не существуют… Война уже идет» (октябрь 1986).

Вечные вопросы, которыми он задавался, – не про нас. Мы способны только задаваться другими, мирскими, гламурными вопросами: а с кем бы он был сейчас? Нарезаем фрагменты кино в пользу власти. Такое кино может называться только «Анатомия протеста». Какая уж там «Ностальгия», какое «Жертвоприношение»? Какое чувство собственного достоинства?

Последняя запись в дневнике 15 декабря 1986: «Негатив, почему-то разрезанный во многих случайных местах».