Перепись экспериментального материала

Все правильно. Давайте через два года возьмем за ноги гнутого аиста, сунем ему в клюв триколор и, весело помахивая глянцевыми плакатцами, пойдем переписывать то, что от нас осталось.
       Главное – не унывать. И находить в неизбежном полезное, а в полезном – приятное.
       Гимны им, видишь ли, эти нравятся, а те не нравятся, эмблемы и символику для переписи населения они выбирают, рекламную кампанию для улучшения рождаемости готовят и на все – радостно бюджетные средства находят и выделяют. Уроды. Слов цензурных даже найти не могу.
       Вот, оказывается, когда рекламные блоки в телевизоре обретут окончательную завершенность. Памперс-йогурт-прокладка-шампунь-кофе-пиво-аспирин – и оп! – родили ребеночка. Да посчитали заодно. А потом опять: памперс-йогурт-… И величественное, духоподъемное гимно надо всем разливается. Песнь демографическому либерализму.
       Какая эмблема для переписи, какая реклама рождаемости, к чертовой матери?! Зачем все это? Дарвиновский отбор – он и без рекламы функционирует. И никаким пиаром его не остановить и не ускорить. Ни аистом, ни «Чижиком-Пыжиком».
       Господи, да что ж ты так злишься по-дурацки? Твое какое дело? Это их номенклатурная жизнь. Должны ж они чем-то заниматься, правильно? Пусть переписывают. Хоть с аистом, хоть с «Боже царя храни», хоть с учебными телефильмами о технике правильного зачатия. А мы себе будем выживать. Авось, как-нибудь.

       Острова – идеальная модель социума. Все как на ладони видно, и все процессы с утроенной скоростью протекают. Монахи на Соловках за четыреста лет настоящую цивилизацию построили – со сложнейшей системой каналов, с ботаническим садом, с зимними оранжереями, арбузы посреди Белого моря выращивали, десятки тысяч паломников прокормить могли и все ради чего? А ради чего вообще цивилизации существуют? Чтоб внутри них могли гении образовываться и процветать. Гении культуры, гении веры, гении подвижничества…
       Потом там случилось то, что случилось всюду, и монахов сменили представители интеллигенции. Сперва – старой, потом новой, революционной. За пару пятилеток их всех методично изничтожили, а там – школа юнг, война, аэродром, наконец, в начале шестидесятых принялись травку – водоросли полезные для здоровья и оборонной промышленности – добывать. Потом музей, потом застой, кто из сезонников, которые «на травку» ездили, остался, кто из юнг и их родственников выжил, кто из музейных уезжать не захотел, кто еще откуда нарисовался – сложился, короче, новый социум. Вполне себе социалистический и среднестатистический. Но не цивилизация, конечно.
       Я не был на Соловках пять лет. А тут вдруг неделю назад – чудом – забросило. Воспоминания, они, как правило, постепенно лучше становятся. Как дрянное пиво, если его долго пить. Я тогда там месяцев семь прожил. И почти со всеми местными познакомился. Ходил с ними за рыбой, пару раз за травкой выбрался, водку пил, сено ворошил,.. короче – они не сделались мне ни друзьями, ни приятелями, просто я знал, что они есть, а они привыкли к тому, что есть я. Так с тех пор и помнил их всех – не то чтобы хорошими, но уж всяко не плохими. Да нет, конечно, кто получше, кто погаже, кто посильнее, а кто так, труха. Но все эти различения со временем затирались. И вот – снова их увидел. И обалдел.
       Остров за пять лет как будто вымер. «Шанхай» стоит пустой, в летчицком общежитии – здоровенный трехэтажный дом – три человека живут, в другой такой же общаге – вообще два. И так по всем Соловкам. Я стал спрашивать, смотреть, вспоминать и обнаружил, что исчезли самые дохлые, самые запойные, самые безнадежные. Непригодные. Кого прирезали за пакостность, кто уехал, кто помер от пьянства, кто утонул. А те, кто покрепче, – разделились. Одни стали подниматься, раскручивать свои дела, строить дома, бросать пить, а другие стали смещаться в освободившуюся нишу «на выбывание».
       Нет, разумеется, в этом нет ничего сверхординарного, но это случилось так стремительно и было предъявлено мне так наглядно, что я не выдержал и, ошарашенный, высказал свои впечатления Жулику, местному «владельцу заводов, газет, пароходов».
       — А что ты хотел, тезка, — засмеялся он, — естественный отбор в миниатюре. Мы ж тут как подопытные в вольере. А вы – там – как те же подопытные, но на футбольном поле. Но ты не расстраивайся, хороший человек не сдохнет. А то, что нас мало осталось, – так материал херовый. Мы ж экспериментальные, да не просто так, а из неудачного эксперимента. И плевать на это. Раз выжили – значит, для нас он удачный оказался.
       И я вспомнил, что и сам не раз говорил то же самое. И перестал расстраиваться.