Да здравствует конституция

Я наконец понял, за что больше всего не люблю советскую власть. За погоду. И если раньше они еще соблюдали хоть какую-то проформу и можно было хоть как-нибудь отличать весну от зимы, а лето от осени, то теперь это стало абсолютно невозможно.

Ну вот, например, сегодня – 5 декабря, день сталинской конституции. Не праздник, совсем. Погода – препакостнейшая, просто омерзительная погода. Водянистые белые хлопья шлепаются на грязно-зеленый газон и немедленно тают, на асфальте какая-то отвратительная жижа, небо… тьфу, дрянь какая. Когда, спрашивается, в последний раз над Москвой было нормальное небо, а?

Короче, я не пошел сегодня на работу. Потому что если в такую погоду еще и на работу идти, то… Даже не знаю, чем это может кончиться. Я и решил остаться дома и ничего не делать. И не писать ни заметок, ни колонки. И к своему удивлению обнаружил, что ровно то же самое решили и мои дети. И жена. То есть они, абсолютно автономно от меня, не пошли в школу (в лице детей) и на работу (в лице жены). И когда поняли, что и я сегодня прогуливаю – радостно выгнали меня в магазин за тортом и пирожными, сказав, что раз вокруг такая пакость – надо себя чем-нибудь утешить. Вот хоть плюшками. И мы сели и стали пить чай и есть пирожные.

А потом мы полдня наперебой рассказывали друг другу сказки. Про мышей. И у меня в результате сделалось хорошее настроение, и я наконец забыл про этих проклятых большевиков с их международным валютным фондом, гимном, гусинско-березовским телевидением и истинно независимой погодой. Чего и вам желаю.

Однажды жила мышь. Звали ее Харлампий. Он был внезапный начальник. Так часто бывает – идут на прием к начальству, чтобы решить вопрос. А им говорят: сейчас начальства нет. И ваш вопрос пока решить нельзя. Ожидайте. Вот тут-то и появлялся Харлампий. И сам решал все вопросы. Иногда он так удачно их решал, что больше к начальству не обращались. Только к Харлампию. А иногда бывало, что совсем наоборот. Решит Харлампий вопрос, а потом все бегают и орут: «Где эта чертова мышь? Хвост ей оторвать мало!».

Но Харлампий на это не обращал внимания. Он только повторял, как Планше: пусть думают, что думают, а мы будем делать, что делаем.

Как-то раз он решил уйти в отпуск. А он ведь нигде не работал, и поэтому в отпуск его никто отпустить не мог. Но он был находчивый и вместо отпуска сам отправил себя в командировку. Для отдыха от дел и осмысления пережитого.

Харлампий решил откомандировать себя в Тегусигальпу. Во-первых, он не знал, что это такое. А во-вторых, следовательно, он не мог знать, попадет он туда или нет. Это его как раз устраивало. И он отправил всем сообщения: «Считать т. Харлампия откомандированным в Тегусигальпу сроком на один (1) месяц. Руководство».

Все, кто получил эти сообщения, никак не могли понять – радоваться или огорчаться. А Харлампия-то не было, и ответить им на этот вопрос никто не мог. И у многих от недоумения произошла так называемая сшибка. Ультрапарадоксальная реакция. Проще говоря, они попали в ступор. И некоторые так в нем и остались.

Потому что в Тегусигальпу Харлампий не попал. И командировочное удостоверение ему никто отметить не мог. Ну и возвращаться тоже нельзя было – никто ведь командировку не отменял. Так что он просто сел в колесо от мотоцикла и поехал вперед. А второго такого Харлампия, чтобы решить эту проблему, еще нет. Такие дела.

А если была бы у них настоящая конституция, то никто бы и не заметил, что Харлампий пропал.