За Победой!

Это не мой праздник. Я всегда относился к нему именно так – день победы моего отца, люськиного отца, андрюшкиной матери, отца Танидлы и других людей, которых я обычно хорошо знал, но лишь 9 мая видел за ними все их прошлое. Они надевали все свои ордена и становились другими. А потом снимали их, и я вновь узнавал в них своих соседей и родителей.

Весной отец вдруг начинал напевать «В парке Чаир». Просто так, от хорошего настроения. Наверное, именно поэтому я и запомнил историю о том, как он праздновал День Победы 9 мая 45-го. В таллиннском парке Кадриорг. Они еще не победили, потому что через несколько дней отправились на штурм Кенигсберга, но 9-го их все-таки отпустили на берег. Выпить как следует, может, в последний раз. Кэп, который учился в гардемаринском училище на курс младше отцовского дяди (и регулярно намекал, что флотские традиции надо продолжать), сказал двум «старичкам», что если они вернутся «без салажонка», то лучше бы им и не возвращаться вовсе. Так что, сколько б салага не выжрал, а к пяти утра за ногу – и на борт.

Они, разумеется, вернулись. И разумеется отец – первый раз в жизни – нарезался до беспамятства. Так и был доставлен на борт, в качестве груза. Но и старшие морячки не могли сдержать себя – победа же, мать ее. И залили в себя гораздо выше ватерлинии. Оттого приказ кавторанга выполнили, но – по способностям. Доволокли, короче, салагу до канонерки. За ногу, в буквальном смысле. А поскольку физиономию отцовскую остатками разумения берегли, то… «Знал бы ты, как у меня затылок трещал после Дня Победы. Ведь все камни на мостовой – мои были».

У Андрюшкиного отца – начштаба танковой бригады прорыва – после Курской дуги правая рука болела. Отшиб. И голос сорвал. Все утро бегал между своими танками – стучал тэтэшником по броне и матерно просил заводить моторы. Мол, Родина – растакая мать, зовет сукиных детей на подвиг. Надо полагать, докричался, ведь Курскую битву мы вроде выиграли. А на День Победы он все к тому же Кенигсбергу ехал. Поперек всей западной Пруссии – обратным ходом из Германии. И ничего хорошего вспоминать не хотел – спирт в Ганзе остался, шнапс трофейный закончился, а останавливаться на марше было нельзя. Хорошо, разведка к 11 мая успела где-то ведро сливового самогона раздобыть.

А Люськин отец к 9 мая уже успел каким-то чудом сбежать из Бухенвальда. И оказаться, разумеется, в нашем концлагере. Через пару лет его, конечно, выпустили, но День Победы и он запомнил – большая драка за баланду случилась. А он в ней, по невнимательности, не поучаствовал.

Странное дело, я помню только эти истории, а про ужасы войны – то ли мне никто не рассказывал, то ли моя бестолковка эти байки сразу же отторгала, – ничего не знаю. Одно знаю наверняка – когда я, преодолев смущение, пристал к дядь-Славе Кондратьеву и сказал, что лучшая книга о войне (на мой юный взгляд) – это «В окопах Сталинграда», он согласился. И, как я сейчас понимаю, не потому что Некрасов был его приятелем, а потому что она написана весело и жизнерадостно. Потому что они плевать хотели на всю грязь и мерзость войны. Если бы они видели только это – не выжили б.

В середине-конце восьмидесятых наши литературные критики, вслед за публикацией первых текстов об афганской войне (какие-то «Звезды над Кандагаром», еще что-то про зверя, кажется Ермакова) закричали, что, вот-вот, и явится новый Толстой, новый Бондарев-Быков-Богомолов, но… Не явился. И, кажется, понятно – почему. Афганцы считали себя избранными. Избранными несчастьем, бедой, ужасом смерти. А те, которые празднуют День Победы, – просто жили, стараясь не обращать внимания на обстоятельства, которые им временно мешали.

Когда я читал калединский «Стройбат», то искренне удивлялся – как же можно доставать из своей жизни такую пакость. Зачем? В армии я видел много дерьма, но почему-то помню совсем другое – как мы пошли на полигон за черникой. Не зная, что начинаются ночные стрельбы. И когда они начались, а нам, разумеется, пришла пора помирать от стрельбы на «подавление, поражение и уничтожение», то мы спрятались за движущимися фанерными мишенями. И, потягивая паршивый самогон и закусывая его черникой, приговаривали: «Живы будем – не помрем, еще песенку споем. Если станет холодать – догадаемся поддать. А в мишень артиллеристам никогда не угадать».

Так, наверное, и должна быть устроена память у хорошего человека – она обязана помнить только хорошее.