Размер шрифта
Маленький текст
Средний текст
Большой текст

Андрей Рябов

Путем канатоходца

Российским элитам так хочется увековечить свое владычество, что они готовы даже на закрытие страны

Решение северокорейского руководства не упоминать в тексте новой конституции термина «коммунизм» является не только знаковым событием для этой страны с ее весьма специфическим для начала ХХI века общественным строем, но и указывает на некоторые значительные изменения в глобальной политике.

Если в самой закрытой стране современного мира, исповедующей наиболее жесткий вариант коммунистической доктрины, происходит отказ от коммунизма, значит, этот проект в мировом масштабе можно считать окончательно завершенным.

Строго говоря, его историческая обреченность стала понятной гораздо раньше, в конце 80-х – начале 90-х годов, когда рассыпался Советский Союз, а Китай под руководством Компартии взял курс на строительство капитализма. Остальное было делом времени. Но загадка, вытекающая из решения северокорейского вождя Ким Чен Ира и его соратников, в другом.

Если раньше, в 90-е годы, бывшие друзья Советского Союза из стран третьего мира, отказываясь от марксизма-ленинизма и построения социализма как цели своей деятельности, одновременно снова разворачивали свои страны к капитализму, то в Северной Корее, судя по всему, происходит что-то противололожное. Идеология уходит, а общественный строй, нынешняя элита со сложившимися способами управления страной, остается. Сохранится и максимальная, насколько это возможно сделать, не разрушив власти сегодняшних властителей, закрытость страны, которая во все времена и у всех народов имеет одно объяснение – внешняя угроза, исходящая от многочисленных врагов, окружающих ту или иную страну по периметру ее границ. А закрытость всегда в той или иной форме предполагает милитаризм. Что и предполагается новой доктриной северокорейской политики.

Этим изменениям нетрудно найти объяснение. Невозможно продолжать держаться за коммунистическую доктрину, которая даже в национальном варианте идей «чучхе» сохранила присущий для этой идеологии мессианский характер. Помнится, в 70-е годы в одном из журналов «Корея», распространявшемся тогда в СССР на русском языке, была опубликована знаковая фотография: арабский феллах, передвигающийся по бескрайним просторам Сахары на верблюде, внимательно читает труды великого вождя Ким Ир Сена.

Коммунизм как мировая идеология неконкурентен даже среди феллахов.

Но повернуть к капитализму, как сделали в Китае или Вьетнаме, тоже нельзя. Имея под боком другое корейское государство – развитый Юг – пхеньянская элита не сможет выжить при таком развороте событий. Вариант с поглощением ГДР Федеративной Республикой Германии с его сложными многосторонними разменами и договоренностями здесь явно не пройдет. Хотя бы потому, что голодное население Севера не позволит. Вот и приходится цепляться за старую, слегка модифицированную под требования современной эпохи систему, которая одна только и способна помочь нынешнему начальству продлить свое существование во власти еще на какое-то время. Но под иным идеологическим прикрытием.

И это обстоятельство высвечивает принципиальную особенность выживания подобных систем и режимов в новом глобальном масштабе. Главным условием их сохранения и одновременно ключевым основанием легитимности становится закрытость, обусловливаемая необходимостью защиты национального суверенитета, культуры, традиций от многочисленых внешних напастей (от козней врагов до вирусов и кризисов, которые они, исполненные злобой, засылают извне). В соответствии с этим критерием и ряд выстраивается вполне определенный – Северная Корея, Мьянма, Зимбабве. Степень закрытости всегда будет различной, в зависимости от особенности внутреннего и международного положения той или иной страны, ее роли в мировой и региональной политике. Как идеология в каждом конкретном случае будет окрашена в специфические национал-традиционалистские тона. Для мирового же контекста важно то, что

в масштабах планеты возникла новая разделительная линия.

По одну её сторону страны, готовые адаптироваться к вызовам глобализации, понимая, что, чем дальше, тем больше, правила игры будут задаваться за пределами национальных рамок. В этой группе располагается абсолютное большинство стран. Среди них есть и авторитарные, но их правители пытаются политически выжить как раз за счет преимуществ глобализации. Опираясь на ее возможности: открытую экономику, обмен капиталами, экспорт технологий, обучение кадров за рубежом — они стремятся осуществить политику развития своих стран. На какое-то время подобная стратегия выживания может принести успех. Но в стратегической перспективе все равно придется доказывать свое право управлять по новым правилам – правилам свободной конкуренции. Иными словами, менять существующие системы. С другой стороны, существует гораздо меньшая группа государств, для правящих элит которых единственный шанс сохраниться – максимально закрыть свои стран от процессов глобализации. Ни о каком развитии в их повестке дня речи, как правило, не идет. Главное (для публики) – это сохранение своей «самости», суверенитета, традиции.

Россия в этой новой конфигурации снова пытается быть уникумом, балансируя между двумя группами. Так,

нынешним российским элитам настолько хочется увековечить свое владычество, что ради этого они готовы на многое: вплоть до закрытия страны от вредных пришедших извне привычек, товаров, моды, профессоров, идей и т.п.

Но в то же время есть не совсем отчетливое понимание, что без развития, которое только и возможно в условиях интенсивных обменов с внешним миром, страна в ХХI веке обречена на глубокую маргинализацию, а может, и вовсе не выживет. Вот и стремится российская элита пройти узким коридором, когда шаг налево – власть и собственность потеряешь, направо – международное влияние, а то и страну. Вопрос в том, как долго еще ей удастся исполнять сложную роль канатоходца.