Ускорение истории

Перемены в мире идут потоком, и возрастает вероятность таких поворотов, которые раньше считались немыслимыми

Слово «непредсказуемость» слишком слабое применительно к тому, что сейчас в мире происходит. «Неописуемость» гораздо точнее. Ведь не удается не только предвидеть, но даже сколько-нибудь внятно изобразить события, которые накатывают со всех сторон.

Случись что-нибудь в том сбалансированном двухполярном мире, который все дальше уходит в прошлое, и любой политический аналитик-середнячок, как опытный ребенок с конструктором Lego, мгновенно собирал из готовых кирпичиков совершенно правдоподобную модель событий. А теперь?

В легендарном уже заступничестве Путина за Каддафи был помимо прочего и аналитический пассаж о Соединенных Штатах, изображенных нашим премьером в качестве само собой разумеющегося организатора антикаддафиевской коалиции и уличенных по этому случаю в отсутствии «логики и совести». Хотя очень легко было заметить, что Вашингтон втянулся в эту войну почти из-под палки, под давлением французов и британцев, и, будь на то свободная воля Обамы, Каддафи вполне позволили бы спокойно придушить мятежников. Путин легко мог подобрать и другие формулировки. Выпад в сторону Америки просто воспроизводил сидящий у него в голове давнишний штамп. И в самом деле,

когда-то давно, в послевоенную эру, в сбалансированном мире 1950—1970-х годов все существенное, чему позволялось произойти, происходило по команде либо из Вашингтона, либо из Москвы.

Разумеется, где-нибудь в советской сфере и тогда могла случиться не санкционированная Москвой революция, как в Венгрии в 1956-м. Но с самого начала было ясно, что победить ей Москва не даст. А на Западе какая-нибудь держава могла позволить себе размашистый антиамериканский жест, как Франция, которая вышла из военных структур НАТО в 1966-м. Но и тут было изначально ясно, что это ничего не изменит ни в мировом раскладе, ни даже в реальной французской политике. Такие уж были времена, когда очень легко было все понимать и наперед предвидеть. И длились ровно столько времени, чтобы возникла иллюзия, будто сбалансированный мир — это навсегда.

Этот баланс давным-давно полетел к чертям, а его все никак не забудут и постоянно пытаются привлечь для объяснения совершенно новых и невиданных событий. Кризис всего мирового устройства идет сейчас по восходящей, а это значит, что все привычные политические и экономические аксиомы превратились в лучшем случае в теоремы, а в худшем — в обанкротившиеся выдумки.

Восточные революции последних месяцев — только частный тому пример. Хотя и выразительный. Ведь с самого начала было ясно, что арабские диктатуры, от цветистой ливийской джамахирии и до деревенской йеменской тирании, от модернизаторской египетской автократии и до сирийской национал-социалистической династии Асадов, когда-нибудь обвалятся. Диктатуры просто не могут иначе. Однако за давностью существования к ним до того привыкли, что стали считать за некие политические константы. И вот часть из этих констант вдруг исчезла, а какие-то из прочих, может быть, пока удержатся, но временность и неопределенность их существования выявлена самым наглядным образом.

Еще более захватывающим является тот факт, что суть режимов, идущих им на смену, абсолютно не ясна. Сравним с той же Венгрией 56-го года. Совсем не обязательно было ждать еще тридцать лет и три года, чтобы догадаться, какой режим у них бы возник, если бы их тогда не загнали обратно в соцлагерь. Настолько все было ясно и прозрачно. А

какой режим создадут сегодняшние ливийские повстанцы? Подозреваю, об этом не имеет понятия даже главный их друг Саркози. В лучшем случае копошатся какие-то смутные догадки, если у него вообще находится время раздумывать над такими пустяками.

И это тоже ведь примета мирового кризиса. Горизонт предвидения сейчас до предела короток. Наше время и тут напоминает не послевоенную эпоху с ее относительной предсказуемостью, а первую половину ХХ века, когда бушевал предыдущий глобальный кризис. Кто, скажем, догадывался в начале 1930-го года, что банальный циклический спад экономики через год станет Великой депрессией, через два будет восприниматься как вселенская катастрофа, а через три приведет к смене режимов в некоторых великих державах?

Или вспомнить, в каком темпе менялись расклады во Второй мировой. В середине 1939-го, когда Германия шла к нападению на Польшу и тем самым к войне с англичанами и французами, а о пакте с Москвой еще не догадывались, поражение немцев выглядело наиболее вероятным результатом. Год спустя, когда Франция была завоевана, Британия разбита, а пакт был работающей конструкцией, полная победа Германии казалась скорее даже неизбежной, чем вероятной. А еще года через полтора, когда немцам сначала не удалось захватить Англию, потом у них провалился блицкриг против СССР, а потом в войну с ними вступили США, каждому вдумчивому человеку стало ясно как день, что шансы спастись от разгрома у Гитлера нулевые.

Мировой войны сейчас нет, но масштаб и скорость перемен вполне сравнимы. Притом во всех точках планеты, а вовсе не только на Востоке. И линейки, которыми привыкли измерять события, тоже приходят в негодность одна за другой.

Например, рост экономики. Поскольку мировой ВВП непрерывно увеличивался с 1946-го по 2008-й, это стали считать чем-то само собой разумеющимся. Безостановочный хозяйственный рост в большинстве стран сделался главнейшей особенностью общепринятого изображения мира. Но в 2009-м мировой ВВП уменьшился. В 1920—1930-е годы такое случалось запросто. Кто поручится, что нечто подобное не станет обычным в наши десятые? А ведь экономика, вдруг пошедшая зигзагом после подъема длиной в три поколения, подразумевает и совсем другую политику.

Да и вообще, когда перемены идут потоком, разве в мире не возрастает вероятность таких поворотов, о которых до сих пор просто не задумывались, считая их немыслимыми? С тех пор как закончилась послевоенная эра, случилось уже много вещей, никем всерьез не ожидавшихся, включая и распад советской империи. А если ждать новых немыслимых событий, то какие может подсказать фантазия?

Вот все привыкли, что в экономике Китай ведет себя как сверхдержава, а в мировой политике — нет. А что мешает Пекину вдруг сказать про какую-нибудь очередную Ливию: «Теперь этот режим под моей защитой». И крылатые ракеты очередной гуманитарной коалиции остановятся в воздухе и вернутся обратно на свои пусковые установки. Невозможно? А может, просто давно не случалось? С 1950-го года, когда Мао Цзэдун не побоялся Америки, послал против нее войска и отстоял северокорейский режим. Тогда его прикрывал Сталин с атомной бомбой. Но ведь сегодня у Китая и так вторая армия в мире.

Или совсем другой поворот. Кто поручится, что в том же Китае через год или два не будет революции? Неужели они единственные, у кого от этого иммунитет? Ясно ведь, что нынешние порядки там не навсегда. Может быть, трансформируются плавно, как это получилось на Тайване, а может, и не плавно. Кто рискнет заранее начертить траекторию? А ведь если лицо Китая станет другим, от этого одного пройдет волна по всему миру.

Как и от распада Индии, если таковой вдруг случится. Индия — многоплеменная держава с имперскими чертами. А все империи несут в себе вирус распада, и любую из них мировой кризис проверяет на прочность. Не одну Индию, конечно. И Евросоюз. И сжимающуюся американскую сферу влияния. И Россию.

Все сказанное — только вопросы, а вовсе не прогнозы. Какие уж могут быть прогнозы, когда все вокруг непредсказуемо, а очень многое еще и неописуемо — просто не поддается изображению и объяснению с помощью привычных слов и устаревающих теорий, еще так недавно нахально выдававших себя за окончательные рецепты решения всех проблем.

Когда мировой кризис пойдет на убыль, появятся новые теории, и вооруженные ими аналитики с возрожденной бодростью примутся четко и понятно объяснять все события.

Ну а пока кризис на подъеме, только одно можно сказать, совершенно не боясь ошибиться: движение истории ускоряется, и, значит, то, что действительно назрело, и плохое, и хорошее, будет происходить быстро. Быстрее, чем ждут.