На дне одиночества

Марина Ярдаева о важности встречи с самим собой

Тбилиси, проспект Руставели, вечер. Огни, гудки машин, смех молодежи, рядом с торговым центром кто-то, развлекая туристов, танцует лезгинку, у метро люди полукольцом окружили грустного армянина, отрешенно играющего на дудуке, еще дальше компания подвыпивших грузин затягивает песню — все в звуках, движении, красках. В этой насыщенности легко спрятаться. Можно сесть на скамейку под магнолией и просидеть, кажется, целую вечность.

Я и сижу. Одна. Отдыхаю, размышляю, наблюдаю. Напротив меня на другой скамейке — такая же туристка-одиночка. Красивая грустная китаянка. Я любуюсь ею, она прекрасна в своей задумчивости. Вы видели, как китайские туристы ведут себя в больших группах? Конечно, видели. Орут, смеются, без конца фотографируют русских светловолосых детей, некоторых даже хватают прямо в каких-нибудь эрмитажах... А в Грузии? В Грузии они могут, например, наесться с похмелья хаша, завалиться в маршрутку и потом дышать на вас, как драконы. И тут, значит, эта девушка-чудо. Девушка, которая что-то про себя чувствует, что-то непростое переживает. Ее хочется рисовать.

Но вот к ней подходят двое. Обрывки фраз на ломаном английском, в свете фонаря мелькают какие-то буклеты. Девушка вздыхает, поднимается, закидывает на плечо рюкзак, удаляется. Пара подходит ко мне. Два воодушевленно-глуповатых лица, две отрепетированно-искренних улыбки. Буклеты, книги, «а вот наша церковь...», «люди разобщены...», «пустота в сердцах...», «надо объединиться».

Не произошло ничего особенного, просто продавцы билетов в Царство божие сочли нас с китаянкой в этом людском потоке несчастнее других. Потому что мы были одни. В сущности, это не отличает их от простодушных обывателей, считающих, что путешествовать в одиночку можно только совсем от безысходности. Таких много.

Я, например, уже даже не упомню, сколько людей выразили неподдельное удивление, узнав, что я поехала в Тбилиси и в горы совершенно одна сознательно, а не потому что некому было составить компанию.

Поразительно, но многие не верят, что у человека может быть в потребность в одиночестве, воспринимают ее как лукавство, как самообман, бегство от себя (хотя все ведь наоборот). Могут понять тягу к уединению — вечер после трудного рабочего дня ни с кем не разговаривать, выходные проваляться на диване и не идти ни в какие гости, никого не звать к себе. Могут посочувствовать горькому выбору «лучше будь один, чем вместе с кем попало». Но принять, что одиночество, не уединение, а именно одиночество может быть осознанным и даже спасительным, способны единицы.

И это при том, что в этом мире одинок, в сущности, каждый. Ведь что значит не быть одиноким? Это значит быть до конца понятым. Значит отражаться в другом без искажения. Но какой другой не кривое зеркало? Кто видит нас теми, кто мы есть? Кто способен на это? Каждый меряет своей меркой и ошибается.

Нет, изредка случается что-то, захватывает иллюзия — ах, как он-она меня понимает, ах, как же чувствует... Вот просто душа с душою встретилась. Но, боже, боже, как эта иллюзия мимолетна. Даже для миража. Как быстро накрывает разочарованием: не было ничего, разве только случайные и смутные догадки. Или еще грустнее: просто ты очаровался отражением, которое на тебя примерили, тебе польстило оно, и ты по малодушию не смог себе признаться, что оно не твое — сам виноват, конечно.

Или по-другому. Встретилась душа как будто бы родная, ты распахнулся навстречу... и восторг, и торжество, и вот это все с полуслова и вообще без слов. Отражаешься в другом со всеми своими несуразностями, трещинками, со всем хорошим и всем больным, увечным и не боишься правды о себе, душа через эту правду лечится, но вдруг... Вдруг тускнеет отражение, проваливается в какую-то черноту, словно тот, кто стал близким, не желает больше тебе возвращать себя, вместо этого он подсовывает тебе что-то... Он внезапно начинает мудрствовать, например, зачем-то коверкает Гете, утверждает, что, принимать людей такими, какие они есть — только портить их, вот если призывать (мотивировать) людей стать теми, кем они должны стать — вот тогда им же лучше.

Но ты, недотепа этакий, вот не хочешь совсем, чтоб из тебя что-то делали, чтоб тебя улучшали. Тебе, наивному, мнится, что ты сам вроде бы в состоянии разобраться, кем ты «должен» стать и должен ли вообще.
Нет, разумеется, человек — это не то, что он мнит о себе, но он точно и не то, каким его видят другие, и он не что-то среднее из суммы чужих проекций. Больше того в бесчисленных отражениях других можно и совсем себя потерять. Вот тогда и спасает одиночество. Не уединение как наслаждение и как роскошь. А одиночество, которое часто идет рука об руку и с тоской. Одиночество, на дне которого, быть может, и отчаяние. Одиночество, открывающее тебе порой довольно неприятную правду. Одиночество как путь к себе.

А у нас ведь каждый третий сегодня застрял в поиске себя, каждый третий учится «быть собой настоящим». Только учатся этому почему-то не через встречу с собой в тишине, а через швыряние себя обратно в толпу.

Учатся на каких-то психологических тренингах, религиозных ретритах, групповых медитациях. Соберутся сотней человек, сунут друг другу потные ладошки и давай хором бубнить: «Будь собой, почувствуй себя, открой себя». Или в кипучую деятельность уходят, в бесконечное саморазвитие, самосовершенствование — делают, как теперь выражаются, «улучшенную версию себя». И почему «себя» получается таким, будто оно сходит конвейера?

Другое дело — одиночество и бездействие. Или деятельность крайне бессмысленная, подчеркнуто бесполезная. В гору, например, можно влезть пешком. Еще ведь древние придумали, что на вершинах — там боги. Олимп, Синай, Кайлас. А где себя лучше разглядишь, как не под богом? Одно скверно, на горы нынче тоже толпами карабкаются.

Впрочем, если кому очень надо — тому везет. Особенно в межсезонье — в ноябре покорителей вершин мало. А если еще выйти затемно, как я выдвинулась к подножию Казбека, — так вообще красота. Ко мне за все время подъема в спутники только бродячие псы и набились. Ну и Михаил Юрьевич где-то с краю незримо пролетал, нашептывал: «Выхожу один я на дорогу; подо мной кремнистый путь блестит. Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, и звезда с звездой говорит». Тишина. Великолепие. Боль.

И чем выше к небу, тем больнее. Потому что правда-то о себе, она, думаете, какая? Думаете, она в вас тоже бога открывает, да? Увы! Чем выше поднимаешься, чем необъятней под тобой просторы, тем мельче сам. Ну, вот просто дрянь-человечишко. И жизнь твоя разворачивается перед тобой во всей своей никчемности: там целый кусок похерил — фигней какой-то занимался, тут свернул не туда — и видишь, теперь отчетливо видишь, что впереди тупик, надо рулить обратно.

От этого, конечно, дико хочется убежать. Хотя бы в уютный фейсбучек. Нафотографировать вокруг красот, запечатлеть на фоне их себя и запостить все суетливо на страничку. Глядишь, люди придут, лайки поставят, а кто, может, и откомментирует даже — и вот ты уж не такая и мелочь, не пылинка в космосе. Я не выдерживала, сбегала. Одно спасение — в горах мобильник разряжается ну просто моментально. И никакие портативные зарядки не помогут. Это небо, наверное, так вразумляет. Такой щелчок по носу. Спускаешься потом как оплеванный.

Та грустная китаянка тоже, наверное, куда-нибудь поднялась. К Гергетской ли церкви в Степанцминде — где печальный Демон, дух изгнанья, летал над грешною землей, к Джвари ли в Мцхете — там где, сливаяся, шумят, обнявшись словно две сестры, струи Арагвы и Куры, не суть. Главное? чем-то ее неслабо припечатало. Настолько, что никакие коучи и продавцы баптистских книжек ей теперь не помогут. Только сама она теперь себя может вытащить. Только сама она может увидеть, куда жить дальше.

Впрочем, как и каждый из нас. Но для этого надо решиться встретиться с самим собой без дураков. Без никого.