Новости
Сделать Газету.Ru своим источником в Яндекс.Новостях?
Нет, не хочу
Да, давайте

Про писателей и людей

Пусть литература не в моде, но в моде те, кто посвятил себя этому неверному ремеслу

Пусть литература не в моде, но в моде те, кто посвятил себя этому неверному ремеслу.

В Белом зале Дома кинематографистов состоялась давно обещанная премьера документального фильма Евгения Цимбала «Зощенко и Олеша: двойной портрет в интерьере эпохи». Несмотря на витиеватость названия, фильм смотрится как авантюрный, а дополнительную интригу ему придает тут и там рассыпанные среди известного литературным людям материала детали и штрихи, вовсе неизвестные широкой публике. Хотя предупреждаем: никакой клубники в фильме нет. Это строгое до дотошности повествование о двух приятелях-литераторах, очень рано, по сегодняшним меркам, лет в двадцать пять, завоевавшим огромную известность, какое-то время, весьма значительное, по меркам человеческой жизни, пребывавших в зените славы и в свете юпитеров, чтобы потом закончить жизнь в унижении и нищете в случае Зощенко и в тоскливом пьянстве на чужие деньги в случае Олеши.

Два слова о режиссере. Во времена «перестройки» звезда Цимбала вспыхнула ярко и впечатляюще. Его короткая лента «Защитник Седов» была подвергнута всяческим хвалам и премиям, его полнометражный художественный фильм по Пильняку «Повесть непогашенной луны» дал автору международную известность. Критики тогда определили его в ряд, называвшийся в начале 90-х «молодое кино», — это где Хотиненко, Хван и прочие другие. Как это обычно и бывает, не все, что называется, из тех, кто обещал, оправдали надежды. Что, впрочем, совершенно естественно, иначе и не бывает, строем за «Пальмовой ветвью» не ходят… Евгений Цимбал ушел в документалистику. Фильм о Зощенко и Олеше — третья или четвертая большая работа Цимбала этого рода, нет под рукой его фильмографии.

Зощенко рано прославился своими фельетонами. Его стилизованные рассказы, написанные от лица советского обывателя времен НЭПа, до сих пор уморительно смешны, особенно в фирменном исполнении Александра Филиппенко. Но не в уморительности дело. Зощенко, как положено каждому большому писателю, придумал свой язык: интонацию, словарь, ритм. И повлиял на многие поколения пишущих — его голос хорошо слышен и сквозь вялое бормотание многих нынешних молодых. Олеша прославился раз и навсегда романом «Зависть». Впрочем, роману предшествовали и прекрасные новеллы, одна из них, «Любовь», должна бы входить во все антологии малой русской прозы.

Итак, два молодых потомственных дворянина, заделавшихся литераторами, в столице молодого советского государства вкушают от славы в прямом и переносном смысле: их знают в самых дорогих ресторанах, первого боготворят женщины, второй, низкорослый, если и завидует, то с отличного вкуса самоиронией. Короче, жить бы да радоваться, писать бы да писать, но так с писателями в СССР не бывает. Даже с Горьким. Не говоря уж про людей…

Кажется, литература нынче вышла из моды, если не говорить о Дэне Брауне и Коэльо, но нет — биографии писателей идут нарасхват, по ним ставятся фильмы, вот только последние хиты — об Оскаре Уайльде, о Генри Миллере, о Трумэне Капоте. Оно, конечно, читают беллетристику мало, а вот сами авторы ходят в героях. Многие из них превратились в медийные эмблемы, пополнив иконографию прошлого века, как Хэмингуэй или Солженицын, некоторые даже в секс-символы, как Миллер или Франсуаза Саган. Короче говоря, пусть литература не в моде, но в моде те, кто посвятил себя этому неверному ремеслу. В этом смысле лента Евгения Цимбала, что называется, попала в струю.

В этом фильме ненавязчиво, что называется, показано, как рельефна и осязаема, со всеми ее мелкими поворотами и крупными обломами, делается человеческая судьба, если человек этот — литератор. То есть литература никак не сама по себе, а нерасторжимо и неотделяемо растворяется в самой плазме жизни отдельного гражданина, который сегодня член союза, а завтра взяли да и выгнали. Как Зощенко в конце сороковых. Более того, само занятие литературой, как, впрочем, и любое призвание и служение, может стать в умелых руках исследователя лупой, сквозь которую видны даже мелкие шероховатости, поры и волоски. Или, иначе говоря: писатель — это такой экземпляр, такой представитель вида, на примере которого удобнее всего этот вид изучать. Потому что он обладает всеми прекрасно в его случае выраженными особенностями вида: влюбчивостью, слабостью, сребролюбием и бескорыстием, тщеславием, тоской по подвигу и мечтой о вечности.

Нынешние споры о том, выживет ли книга, и этому подобные спекуляции не интересны. Не выживут книги — спасет интернет или звукозапись.

Но что совершенно отчетливо: выживет писатель как подвид хомо сапиенса.

Потому что стремление к сочинительству, по-видимому, имманентно человеческой природе, как стремление летать или верить. Не все люди, конечно, писатели, но обратное кажется все-таки верно, хоть и не всегда очевидно, коли вы встречаетесь с представителем этого подвида нос к носу. Писательство в своих высших проявлениях есть служение почти в религиозном смысле, и, скажем, писательские мучительные сомнения в себе и своем таланте, подчас приводящие к самоубийству, по накалу сходны с сомнениям схимника в божественном провидении. А в России это сходство дополняется тем, что писатели здесь гонимы как старообрядцы, презираемы как юродивые, разоблачаемы как самозванцы.

В нашем климате это почти секта, вызывающая и страх, и любопытство, хотя сами писатели ощущают себя скорее членами ложи и персонами избранными.

Что ж, на то они и люди.