Размер шрифта
Маленький текст
Средний текст
Большой текст

Расклады

Фото: Reuters

Путин по умолчанию

Магия речи, дар речи, комплекс отсутствия того и другого – может, в этом ключ к пониманию образа публичного бытия В.В.

Юрий Богомолов

Магия речи, дар речи, комплекс отсутствия того и другого — может, в этом ключ к пониманию образа публичного бытия В.В.

Пожалуй, мало что так занимает общественность сегодня, как будущее нынешнего президента России Путина Владимира Владимировича. Мало о ком было наговорено столько разного и всякого. Оставим в стороне крайние оценки. И те, которые его возносят до небес, и те, что уничижают до невозможности. Попробуем отвлечься от политической составляющей его жизни. Обратимся к его телеобразу.

…Среди наиболее удачных пародий Максима Галкина — подражание Путину. Артист довольно верно уловил специфику речевого поведения президента. Она была отчетливо заметна в начале его политической карьеры. Сейчас несколько сгладилась, но все равно ощутима. Когда он говорит, то как бы выталкивает из себя тщательно подобранные фразы, слова, предпринимая для этого заметные мимические усилия. Артист данную манеру утрирует, и мы смеемся, узнавая то, что наверняка отметили на подсознательном уровне.

Давно понятно, что Путин — не Цицерон. То есть не оратор. И у него нет речевой харизмы. Лишь отчасти она компенсируется солеными выражениями. А в остальном она бледна и суха. Его речь не льется свободно и безостановочно, его голос лишен сочных красок, раскатистых модуляций, что для авторитарных руководителей является существенным недостатком и, может быть, даже комплексом.

Не этим ли объясняется его почтительное отношение к Анатолию Собчаку. Похоже, что он его боготворил. Возможно, именно за дар ораторства, словесного артистизма.

В памяти осела одна «телекартинка». Ельцин выдвинул на должность премьера Кириенко. Дума его не хотела. «Киндер-сюрприз» (так его называли в ту пору) без запинки выдохнул тронную речь. Пока он говорил, камера несколько раз брала крупным планом членов кабинета министров. Хорошо помню Владимира Путина (тогда он уже был главой ФСБ). Было видно, что на него речь произвела сильное впечатление. Он крепко пожал временному своему начальнику руку и, кажется, сказал: «Блестящий доклад». В последовавшие годы, как мы знаем, уже став президентом, Путин сохранил лояльность и к Собчаку, и к Кириенко. Первого он не оставил своим покровительством в довольно драматический момент его жизни. Это когда Анатолий Собчак проиграл выборы в Питере, и ему грозил арест. Второму помогает все последние годы оставаться на плаву высокого (в карьерном смысле этого слова) государственного служения.

Распространенное мнение в журналистской среде, особенно среди дам, что Путин комплексует по поводу своего роста, и что чуть ли не из-за этого он терпеть не может статного гренадера Саакашвили, — по-моему, глупость.

По всей вероятности, именно златоусты являются объектом его бессознательной (или сознательной) зависти, которая в зависимости от обстоятельств может выражаться в симпатиях к человеку, а может трансформироваться в устойчивое недружелюбие.

В молодости он готовился стать адвокатом. Но на поприще публичной юриспруденции очень важна как раз языковая свобода, импозантная артистичность. Живым олицетворением и того, и другого казался Анатолий Собчак. И, увы, недостижимым идеалом.

Тогда выпускник юридического факультета пошел в разведку, где образцом для подражания мог стать Штирлиц, герой его романа — интеллектуал, контролирующий каждое свое слово, просчитывающий каждый свой шаг, проявляющий свои способности в сфере непубличной, но весьма романтической деятельности.

К слову сказать, в Штирлице под покровом верного службиста угадывался человек, стоящий выше догм аппаратной повседневности. Нелегал Штирлиц чувствовал себя в глубине души суперагентом не столько советской системы, сколько другого, более правильного жизнеустройства. Такого, где нет места для карьерного самодовольства Шеленберга, сыскного иезуитства Мюллера, низости стукачей, предательства коллег, жестокости партийных бонз, идеологических штампов, партийной иерархии и т.д. И, напротив, где есть вдоволь пространства для любви, верности, человечности, справедливости, доброты и подвига во имя всего перечисленного. Таким суперагентом наверняка себя считали и Юлиан Семенов, автор «штирлициады», и умные, образованные советники генсека, писавшие шефу доклады.

«Шеф» не выступал на публике без бумажки (тогда простые советские люди питали восторженное уважение к Фиделю Кастро в значительной степени по той причине, что тот мог часами говорить без сопроводительных документов), с трудом справлялся со словом «систематически», а его красноречивые помощники не имели возможности напрямую говорить с аудиторией.

Но вот наступили 90-е годы, корабль перевернулся, и публичная политика стала явью, исполнившейся мечтой всех, кого бог наградил даром складного выражения своих мыслей. И сразу публичное словоговорение окуталось романтической дымкой восхищения, в то время как спецслужбы утратили былую значимость в общественном мнении.

То было время, когда слово стало единственным делом. Резидент демобилизовался из органов и оказался в ближайшем окружении мэра Санкт-Петербурга, который перешел от слов в эфире федеральных каналов к делам в городском хозяйстве. Сейчас другое время: слова обесценились, их мастера поникли, сдулись... Но у молчальников, что вышли в начальники, комплексы остались.

Может, и молодой Коба, внимая трибуну-Ленину, переживал свою ораторскую неполноценность. Вождю он ее простил, а соперникам Троцкому и Бухарину — нет. Вспомним кадры с его выступлениями. Его паузы, когда он пережидал овации и скандирования… Не глядя в зал, он одной рукой снимал стакан с графина, той же рукой брал графин, наливал воды, выпивал, потом той же рукой нахлобучивал опустошенный стакан на голову графина. А зал в это время млел от страха и восторга.

…Магия речи, дар речи, комплекс отсутствия того и другого — может, в этом ключ к пониманию образа публичного бытия В.В. Отсюда его проникновенная дружба с лабрадорихой Кони и паузы, которые он берет между решительными кадровыми перестановками. Так было с отставкой Касьянова и назначением Фрадкова. Так случилось с рокировкой Устинова и Чайки. Так будет с объявлением своего преемника и с выбором своей дальнейшей судьбы.

…Преодолеть «травму заикания» можно с помощью абсолютной власти. Он ее и преодолел. И теперь знает цену молчаливому парению над словоохотливым окружением. Он им, похоже, наслаждается.

Как наслаждался еще сравнительно недавно своей речистостью и парением над молчаливым большинством острова Свободы стремительно увядающий златоуст Кастро. Человек, достигший высшей власти, может позволить себе быть негромким и немногословным. В его распоряжении магия молчания. Она-то способна гипнотизировать и завораживать не меньше, чем самые вдохновенные громогласные фиоритуры. Сталин ею пользовался вполне сознательно. Возможно, и Путин под конец своего второго президентского срока осознал ее могущество.