Восхождение на «Волшебную гору»

Андрей Колесников об общечеловеческих уроках Томаса Манна

Представим себе, что только сегодня, спустя 60 лет после кончины Томаса Манна, российской публике была бы представлена его новелла «Смерть в Венеции» о пагубной неодолимой любви-одержимости Густава фон Ашенбаха к польскому подростку Тадзио, – едва ли нашлось бы издательство, которое решилось бы опубликовать этот текст без оглядки на то, что сегодня зовется «общественным мнением», переплавленным в готовые формы новых статей УК. Автор – немец, пропаганда однополой любви опять же…

И уж точно не пустили бы в прокат экранизацию «Смерти в Венеции» Лукино Висконти, причем, скорее всего, со скандалом, с публичными холодно-отчужденными заявлениями министра культуры Мединского, прущими напролом твиттерами Милонова, многолюдной пресс-конференцией Мизулиной, флешмобами «Хрюш против» у резиденции посла Германии с публичным уничтожением южнонемецкого сыра и сборника новелл писателя, разжигавшего пожар Первой мировой войны в своих «Размышлениях аполитичного» 1918 года издания.

Недавно, в июне, отмечалось 140-летие писателя, а 12 августа – 60-летие его кончины. Самое время выучить несколько уроков немецкого, европейского и общечеловеческого от Томаса Манна,

который умел эволюционировать и, не отказываясь от своего бюргерского взгляда на мир, занимать трезвую и требовательную по отношению к своей родине позицию.

Во всяком случае, перед лицом того, что он со все возрастающим отвращением называл «почвенническим язычеством», «романтическим варварством», «милитаристским социализмом», «комбинацией власти юнкерства, военщины и тяжелой промышленности, ответственной за две мировые войны», «этой смеси из истерии и затхлой романтики, мегафонный германизм которой есть карикатурное опошление всего немецкого».

Последняя цитата – из статьи, опубликованной в последний год, 1932-й, летнего пребывания Томаса Манна в его доме с коньками на камышовой крыше в Ниде на Куршской косе, где от работы над «Иосифом и его братьями» нобелевского лауреата отвлекали выкрики, доносившиеся из военно-спортивного нацистского лагеря. И персонажи, прогуливавшиеся по идиллическим движущимся дюнам в плавках со свастикой на видном месте и портившие ошеломляющий вид с террасы сквозь сосны на Куршский залив.

Война и национализм, консерватизм, который, по определению писателя, «может ополитизироваться в национализм», – тема, накрепко связанная с Манном, с «Волшебной горой», «Доктором Фаустусом», многочисленными статьями и письмами начиная с 1920-х годов. И гиперактуальная сегодня.

Даже в программе Музея и культурного центра Томаса Манна в той же Ниде – регулярный фестиваль, посвященный опыту осмысления войны с соответствующими современными аллюзиями, нетрудно догадаться какими.

В 1933-м Манн стал вынужденным эмигрантом, а его дом на Куршской косе вскоре символическим образом был опошлен – превращен в охотничью резиденцию Германа Геринга.

К слову, надо отдать должное советской власти: она создала в домике Манна библиотеку, которую я хорошо помню по своему детству – слайду, вставленному в память о 1970-х, на котором мои родители сидят на той самой террасе, читая на балтийском ветру кто «Новый мир», а кто – в тщетной попытке добраться до конца – тетралогию «Иосиф и его братья», такие же голубые, как и журнал, толстенные тома издания 1968 года…

Как обычный человек под влиянием обстоятельств постепенно становится животным националистом, как из заумных философских споров консерваторов и либералов рождается оправдание фашизма и войны, как деградируют семейные кланы и как патриотизм превращает целую нацию в угрозу всему миру –

механика этих процессов волновала писателя.

Как национальное – в случае Манна немецкое – вдруг, перейдя невидимую границу, переставало быть синонимом «духовной чистоты» и легко превращалось в «партийный пароль». Как в результате отказа от либерализма и от неверия в «либеральную фразу» оставался выбор между социальным и национальным, а на выходе получались «обожествленная народность», «утопически понимаемая государственность» – об этом Манн думал и писал, по сути, два десятилетия.

Его письма – фантастическое чтение, потому что в них публицистичность, досада и горечь, спровоцированные тяжестью изгнания его, «хорошего немца», из Германии, сочетаются с поразительной прозорливостью и философскими выводами даже из текущей новостной повестки.

Он не верит ни в какие закаты Европы, в нацистском антисемитизме видит более глубокую катастрофу – отказ от «христианско-античных основ европейской цивилизации», «разрыв между страной Гете и остальным миром».

В год гитлеровской Олимпиады Манн пытается понять, что значит это заигрывание диктатора с миром, и пишет Герману Гессе: «…либо… будет война, либо через несколько лет в Германии сложится обстановка, которая позволит снова распространять мои книги». Однако: «Ничего хорошего из национал-социализма не выйдет. Но моя совесть была бы нечиста перед временем, если бы я этого не предсказал».

Манн умел отделять народ от режима, писал о том, что «нельзя быть немцем, будучи националистом»:

«Не надо же забывать, что большая часть немецкого народа живет в вынужденно немой и мучительной оппозиции к национал-социалистическому режиму и что ужасные преступления… отнюдь нельзя считать делом рук народа, как ни старается их выдать за таковое режим». Это он писал одной своей корреспондентке в 1938 году, призывая не отказываться от изучения немецкого языка.

Но ближе к окончанию войны его отношение к своему народу становится более сложным и, по сути, отчаянным. В «Докторе Фаустусе» звучат эти ноты почти яростного разочарования: а была ли «поступком» позиция – просто остаться в стороне от того, что происходило в Германии? А не была ли нацистская власть худшим, но все-таки по-своему логичным воплощением национального духа? И не являются ли бюргеры, отчужденные от происходивших в стране событий, «хотя ветер доносил до них зловоние горелого человеческого мяса», «соответчиками за совершенные злодеяния»?

Это – тема ответственности. Человек не может стоять в стороне от Зла. Человек не может не нести ответственности за свою собственную деградацию. Возмездие и катастрофа – заслуженны.

Споры на высокогорном курорте в «Волшебной горе» меркнут перед ужасами Первой мировой, перед тяжелым снарядом, «продуктом одичавшей науки», разрывающимся в тридцати метрах от Ганса Касторпа. И роман в 1924 году Манн завершает открытым вопросом: «А из этого всемирного пира смерти, из грозного пожарища войны, родится ли из них когда-нибудь любовь?» В 1947-м, заканчивая «Доктора Фаустуса», Манн переносит действие во Вторую мировую и снова завершает свой шедевр не рассудочным выводом, а, во-первых, вопросом о том, скоро ли Германия, заключившая сделку с чертом, «теснимая демонами», достигнет дна, и, во-вторых, молитвой за несчастную отчизну.

Из немецкого писателя Манн превратился в европейского, а затем благодаря своей эволюции и войне – в общечеловеческого. В сентябре 1945-го нобелевский лауреат пишет письмо Вальтеру фон Моло, писателю, призывавшему Томаса Манна вернуться в Германию. Это письмо о все той же ответственности, на этот раз – интеллектуальной элиты:

«Если бы немецкая интеллигенция, если бы все люди с именами и мировыми именами – врачи, музыканты, педагоги, писатели, художники – единодушно выступили против этого позора, если бы они объявили всеобщую забастовку, многое произошло бы не так, как произошло… Непозволительно, невозможно было заниматься «культурой» в Германии, покуда кругом творилось то, о чем мы знаем. Это означало прикрашивать деградацию, украшать преступление…

Какая нужна была тупость, чтобы, слушая «Фиделио» (Бетховена. – А.К.) в Германии Гиммлера, не закрыть лицо руками и не броситься вон из зала!»

А что потом, после войны, после катастрофы национализма и разделения ответственности с режимом?

Манн сомневается в своей способности предсказывать что-либо, скорее рассуждает и надеется. А одну из мыслей повторяет два раза – однажды в письме и еще раз в «Фаустусе». Герой романа Адриан Леверкюн говорит, что «противоположностью буржуазной культуры, ее сменой является не варварство, а коллектив». В письме французскому германисту Пьер-Полю Сагаву писатель говорит о том, что склонен, будучи «сыном буржуазного индивидуализма», «путать буржуазную культуру с культурой», но «противоположность «культуры» в нашем понимании не варварство, а содружество».

Соломон Апт, словами которого Манн говорит с читателем по-русски, писал, что перевел Gemeinschaft как «содружество», хотя, по его предположению, писатель просто постеснялся употребить слово «социализм». В современной социальной теории, впрочем, Gemeinschaft, общину, противопоставляют Gessellschaft, обществу. Но, кажется, Томас Манн имел в виду вообще другое – превращение культуры из элитарной в массовую. Чуть ниже в том же письме он замечает: «Освобождено будет искусство от пребывания наедине с образованной элитой». И это стало настоящим пророчеством.

В 1945 году Манн предсказал и другой процесс – глобализацию, имея в виду, что спасение Германии – во включении в общемировую историю, когда «национальная обособленность сойдет на нет»:

«Мировая экономическая система, уменьшение роли политических границ, известная деполитизация жизни государств вообще, пробуждение в человечестве сознания своего практического единства, первые проблески идеи всемирного государства – может ли весь этот далеко выходящий за рамки буржуазной демократии социальный гуманизм, за который идет великая борьба, быть чужд и ненавистен немецкой душе?»

Примерно такие же слова можно было произнести о русской душе, когда завершалась перестройка, а Фрэнсис Фукуяма толковал о конце истории.

Можно назвать Томаса Манна утопистом, но он выражал настроения тех лет, когда ровно на этом воодушевлении и на этих принципах и обустраивался послевоенный мир. Не его вина, что тренд был сломан дважды – сначала «холодной войной», а потом после начала эпохи «постконца истории» – событиями 9/11, ИГИЛом, Донбассом и прочими «радостями» постпостмодернистского мира.

По крайней мере, этот великий писатель семь десятилетий назад, сразу после большой войны, нарисовал образ желаемого будущего. Пусть и не достигнутый, но такой привлекательный. Образ, от которого мы все сегодня далеки, как никогда. Восхождение на эту «Волшебную гору» еще только предстоит.