Размер шрифта
Маленький текст
Средний текст
Большой текст

Юлия Меламед

Сорокин-трип. Великую русскую стену разворуют

Юлия Меламед о том, как великого писателя приняли за графомана и почему это успех

Сорокина я понимаю так себе. Я вычитываю из него знакомые слова. Обчитываю понятное вокруг, обнюхиваю понятное. Пытаюсь воспринять хотя бы ритм. О! Вижу знакомые слова: «гадить», «мочиться» и «сургуч». Остальные слова мне непонятны. Видимо, так пишут больные шизофренией в стадии обострения. Но когда само время больно шизофренией, то – оп-ля – ты великий писатель. Если осмелился заболеть словесной болезнью у всех на глазах и так мастерски.

Книги Сорокина доступны онлайн, и сейчас у меня на экране его тексты смешиваются с рекламой: «те, у кого простатит или частые мочеиспускания — читайте, пока не удалили! Это восстановит...» — этот рекламный текст совершенно неотличим от сорокинского. По крайней мере, в таком виде Сорокин органичнее. Эка невидаль, с другой-то стороны. Постмодернистской словесной мозаики будто мы не видали.

О Сорокине, вечной любви филологов и оскорбившихся коммунистов, выходит в прокат на этой неделе «Сорокин трип». Спойлер: фильм хороший, смотреть можно.

Его рекламировали все лето. Реклама завораживала. «Первый фильм о самом значительном писателе современности». Ну что ж, желтенько и остроумно. Знание того, что перед тобой самый значительный писатель современности, помогает, знаете, смотреть кино с удовольствием. Как по маслу идет.

В самом фильме и даже в финале трейлера к нему Сорокин поет песенку, которая не может не располагать к себе подлинного киномана и любителя слова: «Кто сказал, что я вас всех люблю-ю-ю, ту любовь вертел я на...» Отрезали эту песенку в трейлерах, которые идут в интернете, эх. А прям жаль. Насладительная. Зато в кино крутили в оригинальном виде, в чистом, до грехопадения, без стыда – с матом, то есть. Ну, и нельзя не пойти, пошла.

Конечно мат – неотъемлемая часть Сорокина. Он без мата не узнается. Сорокин умудрялся быть первым матерщинником, порнографом и копрофилом в литературе и при этом оставаться респектабельным писателем.

Сейчас, когда он выглядит как больший европеец, чем президент Франции, больший аристократ, чем весь британский двор, когда он продается на европейском рынок больше, чем на российском, – он почти перестал материться в книгах – и... перестал быть Сорокиным. «И в зоопарке пасмурным днем стал он обычным серым слоном...» Помните, была такая песенка в детстве. Я от нее рыдала навзрыд.

Милая сердцу матерщина, фирменный знак литературы Сорокина, почти исчезла из его книг.

Русский мат любим в России в: 1) простонародной среде (не отрефлексирован), 2) среде российской интеллигенции (отрефлексирован). А вот кто мат не любит, так это обыватели. Люди середины. Они относятся к языку как к чему-то нормативному, авторитарному, репрессивному, к чему-то, что шаг влево, шаг вправо – расстрел. А язык, он живой...

Сорокин в фильме, конечно, отвечает на любимый вопрос. «Почему в ваших произведениях так много мата?» — спрашивает обиженный читатель.

«Но это же часть языка», — посмеивается Сорокин. Нет, ну правда. Ну часть же языка...

Почему же Сорокин, который кидается в нас матами и фекалиями, – человек культурный? А люди, которые пытаются запретить Сорокину кидаться в нас матами и фекалиями, образец бескультурья? (Потому что культурность – это широта диапазона. А узость – не важно, какой сферой ты ограничен, хоть и академической – синоним бескультурья).

А вот могло ли, допустим, случиться такое, что матерщиной Сорокина зачитывался бы Вася со сталелитейного завода? Ну нет, конечно. Ведь мат Сорокина – он же какой-то другой природы. Он же какой-то многослойный (не путать с многоэтажным). Вася даже обидится, если ему прочтут такое. Кстати, насчет обид...

Обиженным на Сорокина посвящен значительный эпизод фильма. О сжигании его книг у Большого театра, о суде над ним за порнографию. «Я как будто попал в центр циклона, в один из моих рассказов, вот такая это была дичь с уничтожением книг», — комментирует Сорокин травлю 2002 года.

Значит, Вася не станет зачитываться Сорокиным. Так?

А вот сорокинской пародией на Сталина с Хрущевым зачитывается фанфик комьюнити. Знаете такое?

Фрагмент романа Сорокина «Голубое сало» (ну, та самая знаменитая порнографическая сцена: «Хрущёв поцеловал его взасос между лопаток, дотянулся губами до уха, прошептал: Чего боится мальчик? Толстого червяка») оказался вдруг очень популярным. Его приняли за фанфик. Удивление. Восторг. Тысячи репостов. Так известный писатель-концептуалист и соц-артист стал фанфиком. Так божественный и мерзкий Сорокин опять интересен, опять воскрес, в обновленном теле. 20 лет спустя. Роман-то 1999 года, кстати.

Фанфик, если кто-то не знает, – это принципиально любительская, кровь из глаз, окололитература фанатов. Школьников-графоманов.

Зазевалась, например, Джоан Роулинг или в кризис впала, а фанатское сообщество уже тем временем накатало лавину собственных продолжений Гарри Поттера. Мир фанфика вездесущ и огромен, он всегда паразитирует на оригинальной литературе. Но он обширнее настоящей литературы. Он могуч, как могуч черный рынок.

В этой постмодернистской игре самого знаменитого и значительного писателя современности приняли за любителя. Такой постмодернистский казус. Весело жить в мире.

В сущности, это успех.

Постмодернистский писатель добился успеха: то есть стал похож на имитацию. Его приняли за своего, то есть за суррогат.

В постмодернизме же нет «хорошо» и «плохо», нет хорошей литературы и плохой, нет добра и зла. Ты – явление культуры. Он – явление культуры. Без преимуществ.

И как-то так получается, что Сорокин всегда интересен.

Сорокин – мой слишком тяжелый мальчик, его хочется забросить со второго абзаца – пусть филологи разбираются. Зачем-то ему надо было выволакивать русский классический роман на пустырь и убивать его там, как собаку. Сорокин, ниспровергатель советских канонов, кажется неактуальным… Казалось бы, кому сейчас нужен этот секс Хрущева со Сталиным? Но почему-то Сорокин снова и снова актуален. Опять и опять воскресает. Все думали, что московские концептуалисты типа Ильи Кабакова, которые выросли на противостоянии всему советскому, перестанут существовать как творческий физический духовный организм как только умрет советское – ан нет. Не только живут, но и конвертируют себя на другие языки мира, да еще и как задорого. Парадокс.

Слушать Сорокина приятно. Приятно для глаз – он красив, он барин; пир для духа – он умен; радость для психики – он напрочь лишен всего суетливого, поверхностного, он полон достоинства, он ценит свой разговор, он не хочет понравиться, он умеет нравиться, не стараясь. Психика современного человека очень уж сбита набекрень невротическими ценностями, а тут видишь неспешно, иронично, несуетливо рассуждающего человека… о чем бы он ни рассуждал... Вот сказал: «человек – это существо высшего порядка» – и приятно соглашаться. Потом добавил: «но и страшное существо» – тоже приятно согласиться. Сеанс психотерапии и медитации в полтора часа. И режиссер нашел адекватную визуальную форму для синхронов Сорокина. И фильм целиком похож на трейлер сам к себе, ну а как? В фильме о постмодернистской литературе все такое вот и должно быть, обрывочное.

И нашлось даже место мыслям о судьбе России: «У меня возникла концептуальная идея: великая русская стена и полная изоляция», - говорит Сорокин. И далее: «Но если будет идея построить великую русскую стену – она будет состоять из дыр. Потому что ее просто разворуют».