Добровольная неизбежность

Семен Новопрудский о суициде с медицинской помощью и контроле за жизнью

10 мая 2018 года завершил свой земной путь австралийский эколог и ботаник Дэвид Гудолл. Ему было 104 года. Чтобы умереть, Гудолл в сопровождении женщины по имени Кэрол О'Нил полетел в Швейцарию через Францию. Кэрол О'Нил работает в организации Exit International, которая поддерживает так называемый ассистированный суицид — добровольный уход человека из жизни с медицинской мощью.

Во Франции живут родственники Гудолла, с которыми ученый захотел проститься перед уходом. Часть родственников также отправилась проводить его в Швейцарию.

У Гудолла не было смертельных болезней. Еще два года назад он даже работал почетным научным сотрудником одного из австралийских университетов. Но в апреле этого года упал в своей квартире и два дня пролежал на полу, не в силах подняться – пока не пришла домработница.

Врачи сказали, что ему нужен круглосуточный уход в доме престарелых и больше нельзя ездить в офис на работу на автобусе. Гудолл не хотел переезжать в дом престарелых. Не желал чувствовать себя беспомощным и жить под опекой незнакомых людей. Родственники, по всей видимости, по каким-то причинам не хотели взять старика жить к себе — или, возможно, он сам не хотел становиться обузой для них.

Поэтому Гудолл сознательно и добровольно решил закончить свою жизнь. В Австралии люди в интернете собрали сумму (эквивалент $15 тыс.), которая позволила ученому полететь из Австралии в Швейцарию через Францию бизнес-классом. В Австралии суицид с врачебной помощью запрещен. Швейцария первой в мире разрешила его еще в далеком 1942 году.

Добровольно уходить из жизни разрешено и в некоторых других странах. Но только Швейцария допускает суицид с медицинской помощью для иностранцев. Ограничение одно: человек, помогающий желающему таким образом расстаться с жизнью, не должен иметь корыстных мотивов — это проверяется заранее.

Суицид с медицинской помощью — не эвтаназия, при которой вопрос жизни и смерти человека решает третья сторона. Причем при эватаназии речь непременно идет о смертельно больных людях, чаще всего находящихся без сознания и гарантированно не имеющих шансов вылечиться. Суицид с медицинской помощью (именно он, а не эвтаназия) подводит нас к одной из важнейших бытийных проблем человечества – возможности и формах контроля человека за собственной смертью. Разумеется, это всего лишь экстремальный случай более общей проблемы — контроля человека за собственной жизнью.

В какой степени даже физически и психически здоровый, финансово независимый взрослый человек способен, обязан и имеет право контролировать свою жизнь? Принадлежит ли мне моя, по всей видимости, единственная и неповторимая жизнь?

Одно из оснований многих религиозных учений, в том числе веры в переселение душ или в бессмертие души — естественный страх перед неизбежным концом и желание преодолеть или как-то «заговорить» его.

Практически все наше искусство так или иначе связано с любовью (как высшим проявлением жизни) и смертью. Со смертью напрямую связано и понятие «судьбы». Судьба ведь по здравому размышлению может быть только посмертной. Лишь после смерти вся цепочка событий нашей жизни обретает законченность и какой-то общий внутренний смысл (если таковой вообще обнаруживается). Только после смерти человека можно более или менее уверенно сказать, «про что» была его жизнь. А уж контролировать свою посмертную судьбу человек точно не в силах.

В случае Гудолла мы имеем предельную попытку контроля человека над собственной жизнью — до самого последнего ее момента. Ведь почти никто из нас кроме тех, кого казнят или расстреливают, не может знать точной даты своей смерти. А в данном случае это попытка не просто знать ее, но определить заранее и проконтролировать сам процесс.

Публичное заявление о том, что «моя жизнь — только моя». Она не принадлежит ни богу, ни черту, ни родственникам, ни друзьям. Что хочу с ней делать, то и делаю.

Такой сознательный уход из жизни хотя и не аффект, но, несомненно, всё равно жест отчаяния. Нормой его точно не назовешь.

Нас давно не удивляет прописанное чуть ли не во всех конституциях или законах тех государств, где нет писаной Конституции, право человека на жизнь. Пункт первый статьи 20 Конституции РФ гласит: «Каждый человек имеет право на жизнь». Но могут ли в принципе жизнь или смерть регулироваться каким-то правом? Ведь любая человеческая жизнь изначально зарождается «бесправно» — совершенно случайно.

Опять же, один из важнейших доводов противников смертной казни (я – убежденный ее противник) состоит в том, что никакое государство не должно иметь право лишать человека жизни именно потому, что не владеет ничьей жизнью. Если мы совершенно резонно считаем совершающих убийства или зверское насилие преступников предельными злодеями, можно ли уподобляться этим изуверам в их наказании? Тем более что жертв убийцы его убийством не воскресить.

Возмездие — слишком слабое утешение и точно не предостережение для других потенциальных злодеев. Смертная казнь еще никого не сделала лучше.

Проблема возможности полного контроля над жизнью — действительно глобальная, общечеловеческая, потому что по сути касается каждого из нас. При этом нет страны, где бы никогда не было самоубийств. По статистике, самоубийство в мире происходит примерно каждые 40 секунд. Ежедневно таким образом сводят счеты с жизнью примерно 2700 человек. В год — около миллиона.

Кстати, вот еще важная формулировка — «свести счеты с жизнью». Может ли человек сводить счеты с собственной жизнью? С чужой — не может, точнее, не имеет права, тут и спорить нечего. (Впрочем, даже и здесь есть одно моральное исключение — война, это явочным порядком узаконенное государствами коллективное истребление людьми друг друга). А со своей?

Моральная ловушка подстерегает нас уже с момента зачатия. Разумеется, вопрос рождения нового человека никогда не зависит от него самого, от его воли — рожать или делать аборт решают исключительно родители и государство (там, где аборты запрещены).

То есть, в момент рождения наша жизнь точно не принадлежит нам. Не мы себя рожали. Не мы хотели родиться или требовали, чтобы нас родили. Или все-таки уже принадлежит?

Поскольку всякая жизнь случайна и произвольна, тогда как смерть – неизбежна, из этой данности примерно с равными основаниями можно сделать два прямо противоположных вывода: «жизнь бесценна» и «жизнь не стоит ничего». Но если жизнь бесценна или хотя бы просто сколько-нибудь ценна (дают же государства денежные компенсации жертвам стихийных бедствий и катастроф, измеряя гибель человека в денежном эквиваленте), можем ли мы распоряжаться этой своей жизнью как полноценной собственностью?

Особенно, когда уже нет в живых родителей, которые нам ее подарили и в этом смысле являются первоначальными обладателями нашей жизни. Или уже нет в живых тех, кто нас вырастил, если по каким-то причинам этого не сделали кровные родители.

Опять же, есть множество случаев, когда люди погибают, спасая чужую жизнь. Это называется подвигом. Но ведь те, кого спасли, рано или поздно все равно умрут. То есть, в некотором смысле, никто не может родиться за человека или умереть за него. А раз так, не является ли это основанием, чтобы мы обладали полным контролем над собственной жизнью?

Собственно, от ответов отдельных людей, обществ, государств, религий на эти вопросы зависит практически всё остальное — политическое устройство, медицина, соблюдение или попрание прав человека, масштабы и формы государственного произвола и бытового насилия.

Очевидно, что эти вопросы не имеют простых и однозначных ответов. Человек совершенно точно живет независимо от того, записано ли в законах право на жизнь. Но в каких случаях можно по закону лишать его права на жизнь — особенно, если человек не совершал преступлений? И можно ли вообще описать это законами?

…Частная история 104-летнего австралийского ученого Дэвида Гудолла всего лишь напоминает нам, как это важно и сложно: родиться, жить и умереть. Нет ничего важнее и сложнее.