«Нет злодея, который бы меня мучил»

Евгений Гришковец дал интервью «Газете.Ru»

Евгений Гришковец — писатель, драматург и рок-исполнитель — записал новый альбом с группой «Бигуди». Корреспондент «Парка культуры» встретился с Гришковцом и выяснил: он все это сделал с нами специально.

— Ваш новый альбом с группой «Бигуди» состоит не из монологов, а из таких полустихотворений, почти настоящих песен. Почему так вышло?

— Из-за наличия большого концертного опыта. Довольно многословные и неплохо воспринимаемые в автомобиле произведения, которые были у нас, в концертном варианте прозвучали невнятно. Монологи требовали внимания зала — это же не песни, которые все и так знают наизусть. А если это стоячий концерт, где 500–600 человек стоит, то что им делать? Им же надо что-то делать, а не просто стоять.

Понятно, что я петь не начну. Хотя в одной песне на альбоме я слегка даже мычу в припеве первой песни — «Улица» — и даже попадаю в ноты низким голосом.

— А почему не делали этого раньше?

— Мне не хочется заниматься экспериментами, я все-таки профессионально занимающийся искусством человек. Когда мы запускали первый альбом, мне не хотелось, чтобы это осталось на уровне эксперимента, домашней радости. Мне хотелось, чтобы люди слушали, чтобы были концерты, чтобы у проекта была жизнеспособность, чтобы проект зарабатывал деньги.

Без моего доброго имени в театре, театральной известности это было бы практически невозможно. Ясно, что тогда все покупали Гришковца. И мне от этого было грустно, и лидеру группы Максиму Сергееву это было ясно. Но мы на это пошли.

— Но ведь ваши спектакли в жанре spoken word тоже были экспериментом для местной сцены?

— В театре я почему был первым? Все-таки русский театр — режиссерский, а режиссеры сами не являются авторами пьес, они надеются, что им кто-то пьесу напишет. В моем театре я был автором спектакля и режиссером, но никогда не выходил на сцену. Оставшись один и продолжая чувствовать, что нужно сделать спектакль — а у меня не было возможности тогда ни пригласить труппу, ни арендовать театр для репетиций, — я сделал тот самый спектакль «Как я съел собаку».

Но я понимал, что этот текст я не могу никому передать. Здесь нужно было, чтобы дистанция между персонажем на сцене, и автором, и человеком, который все это пережил, была минимальной. Эта дистанция всегда есть в искусстве, но она должна быть минимальной. И я вышел на сцену. В этом не было никакого смелого поступка, я понимал, что это единственно возможный способ высказывания.

Меня утешало в этой ситуации, что был Ираклий Андроников, которого я иногда слушал по телевизору. Присутствие в мире Михаила Михайловича Жванецкого меня успокаивало. В то же время, если бы не было альбома «Париж» Малькольма Макларена, не было бы и нашего первого альбома. Мне нужно было, как немузыканту, опереться на мировой опыт. Кто-то полагает, что быть первым, а следовательно одиноким, может быть приятно. Одиноким быть неприятно, это ненормально для человека. Поэтому я находил для себя людей, на которых я мог опереться, на своих коллег, которые уже это делали раньше меня.

— Ваши фанаты никогда не могли объяснить, почему Гришковец — это нужно. Разговор сводится к тому, что Гришковец — хранитель коллективной памяти. Это то, что произошло со мной…

— Я теоретик литературы по образованию, а теоретическая подготовка универсальна. Я понимал, в чем разница между впечатлением от книги и от театра. Книгу человек читает, как он хочет, — за десять часов или за месяц, прочел половину, отложил, вернулся через два месяца. В театре люди должны за час сорок посмотреть вместе одно и то же и примерно одно и тоже пережить. Люди совсем разного опыта, возраста, пола… кто служил в армии, кто не служил.

Все это очень хорошо понимая, я писал текст максимально универсальный.

Не рассказывая какие-то длинные истории собственной жизни, а делая такие уколы в универсальные фрагменты детства и юности. Сидит в зале семьсот человек, я описываю школу так, чтобы каждому вспомнилась его школа. Если бы я скажу, что это была школа 21 в Кемерово, в которой я учился, этот момент сразу уничтожит все. История моего конкретного личного опыта уничтожит творческое сопереживание публики.

Я писал текст, понимая отчетливо, что нужно сообщить. При этом убирал тщательно все признаки того самого советского периода. В зале сидит много людей, которым 18–20 лет, они Советского Союза не помнят и пионерский галстук не носили. Скажи я «пионерский галстук» — и все. Вот сейчас одна из ярких историй в спектакле «Как я съел собаку»: «ты ждешь всю неделю мультфильмов, а они кукольные». Но это уже признак эпохи. Поэтому, когда я сейчас вижу в зале большое количество молодых людей, я эту историю не рассказываю, хотя она ударная. Я рассказываю, что ты целый год ждешь дня рождения, а тебе дарят книгу.

— Вы как-то стали очень московским человеком, при этом будучи «понаехали тут». Это не вхождение в тусовку, а вхождение в культурный контекст. Тоже специально сделано?

— Конечно. У меня есть сочувствие этому. Со-чувствие к москвичам, которое базируется на том, что у любого провинциального человека есть на одну жизненную возможность больше, чем у москвича: он может уехать в Москву. Даже в Нью-Йорке ему будет по сравнению с Москвой тихо.

— Давайте поговорим о грустном. Светлая грусть, которой вы добиваетесь от своих зрителей-слушателей, это тоже продуманный инструмент?

— Да.

— Каким образом он работает?

— Желаемое впечатление — это то самое впечатление, которое я сам бы хотел получать от искусства. Это и есть та самая «светлая грусть». Даже после таких первоклассных комедий, как «Мои друзья» братьев Тавиани, она остается. Потому что как бы смешно там ни было, но в конце герой умирает, другого героя разбивает паралич, остальные продолжают жизнь. Я все время пишу, и играю, и исполняю песни про то, что жизнь — это нечто совершенно непонятное.

Мои друзья, зрители, коллеги — все хорошие люди. Находясь среди хороших людей, все равно грустно, испытываешь сильное раздражение. Почему? Нет врага. Нет злодея, упыря, который бы меня мучил, персонально терзал. А жить все равно непросто. Почему — не знаю.

— Есть люди, которые вас не любят. Почему их раздражают ваши песни и спектакли? Что вы можете о них сказать? И что вы можете им сказать?

— Вот причин я совсем не понимаю. Когда я пишу книгу — я пишу книгу, которую сам бы хотел прочесть. Люди, которым нравится эта книга, в известной степени похожи на меня. А те, кому она не нравится, — я их не понимаю. Я не знаю, почему я им не нравлюсь. Я не готов их обвинять и сказать: у них тяжелая жизнь, они невнимательные, они не могут адекватно отнестись к тому, что я пишу. Ну не могу. У каждого свои причины.

— Может быть, дело в том, что люди не хотят, чтобы у них в душе ковырялись, манипулировали?

— Я точно не манипулирую, а ковыряние в душе происходит усилиями самого слушателя. Когда смеются в зале или когда плачут в зале, я не говорю ничего трагического и шутку юмора не произношу. Смеются и плачут от узнавания. Это возможность заняться сотворчеством со мной. У кого-то сильнее, до слез, у кого-то слабее, до смеха. Вот и все.

Поделиться: