Размер шрифта
Маленький текст
Средний текст
Большой текст

Кино

Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
  • Кадр из фильма «Трудно быть богом»
  • Кадр из фильма «Трудно быть богом»
  • Кадр из фильма «Трудно быть богом»
  • Кадр из фильма «Трудно быть богом»
  • Кадр из фильма «Трудно быть богом»
  • Кадр из фильма «Трудно быть богом»
  • Кадр из фильма «Трудно быть богом»
  • Кадр из фильма «Трудно быть богом»
1 8

Просто трудно

В прокат вышел фильм Алексея Германа-старшего «Трудно быть богом», на съемки которого ушло 15 лет

Владимир Лященко

В прокат вышел фильм «Трудно быть богом» — картина Алексея Германа-старшего по одноименной повести братьев Стругацких, ставшая последней для режиссера. О самом легендарном кинодолгострое сказано и написано уже столько, что больше хочется разобраться в сказанном и написанном, а не в фильме.

Любой человек, проявлявший хоть сколько-нибудь интереса к картине, которую полтора десятка лет снимал по мотивам повести братьев Стругацких режиссер Алексей Герман-старший, может задолго до просмотра знать, что зрелище вышло непростое, а для многих даже и мучительное. Что физиологизм показанного зашкаливает, что экран заполонили нечистоты и босховские рожи, что сюжет в этом месиве разберет лишь тот, кто уже с ним знаком,

что атмосфера гниения и разложения передана виртуозно.

После осенней премьеры на Римском кинофестивале отзывы в российской прессе повышали планку ожиданий эпитетами «гениальный» и «шедевральный». Не знакомые с первоисточником западные критики отреагировали сдержаннее,

был еще текст Умберто Эко, который заканчивался словами: «Приятного вам путешествия в ад».

Опять же многие вспомнили про ад Босха. Про него часто вспоминают, когда говорят о Германе.

Если отвлечься от книги Стругацких (а лучше бы в данном случае забыть о ней вовсе), то из скупого закадрового комментария мы узнаем, что Арканар — одна из нескольких планет, на которых общество проходит стадию развития, похожую на Средневековье. Только вот проглянувшее Возрождение оказалось здесь буквально утоплено в лужах и нужниках:

книги жгут, умников мочат в сортирах.

Ад Босха — это как раз Возрождение, Северное, часто сдержанное в тонах, но богатое на инфернальные образы, скорее занимательные для современного зрителя, чем страшные. А еще Северное Возрождение — это картинки из жизни, как в «Охотниках на снегу» Питера Брейгеля Старшего и его же кисти «Детские игры», и портреты, на которые похожи лица из фильма не меньше, чем на персонажей Босха.

Германа, который, подобно фламандским живописцам, упоминается с уточнением «старший», соблазнительно сравнивать с Босхом и Брейгелем, но не следует отождествлять. Его ад и мир другие — это утопающее в старом добром ультранасилии Средневековье без всякой надежды на Возрождение.

Без цветистого «Сада земных наслаждений» и без умиротворенного «Зимнего пейзажа с конькобежцами и ловушкой для птиц», один только сплошной «Триумф смерти» в серых тонах черно-белого изображения. Да еще тянущиеся через полотно «Слепые» с калечными «Попрошайками» на костылях.

Интересно, что описанный многими визуальный и звуковой хаос показанного мира выстраивался столь тщательно, что режиссер не успел при жизни закончить работу, и сведение звуковых дорожек, на которых бормочут, мычат, дико смеются, отхаркивают, выливают помои, хрипят, испражняются и роняют увязающие в шуме реплики, продолжали сын Алексей Герман-младший вместе со Светланой Кармалитой, женой и соавтором Германа-старшего.

Фильм хвалят за радикальность отказа от сюжетности, повествовательности, но эта радикальность выглядит не только всепоглощающей, но и архаичной. В 2014 году восхищаться отказом от нарратива странно. Искать в показанном высказывание о какой-либо реальности, кроме порожденной большим автором, странно не менее:

этот мир более всего похож на визуализированную клиническую депрессию, на столикую деменцию, на задокументированное умирание неизлечимо больного скопища, которое и обществом-то не назовешь, от раковой опухоли.

Три часа смотреть на вязкое отчаяние, в котором стерлись слова, а остались вышеперечисленные звуки и копошащиеся, сливающиеся в единое тела, — опыт, который может быть интересен. Но вряд ли из него можно что-то извлечь, если только не радость или какое-то другое, более уместное здесь чувство от совпадения с автором в ощущениях.

Совпасть не хотелось бы. Герман уподобляется средневековому алхимику, но

место философского камня у него занимает концентрированная, кристаллизованная, очищенная от примесей человеческая жестокость. Для приговора человечеству, не арканарскому, но земному, да и для предостережения получается слишком абстрактно.

Физиологическая конкретность, избыточность превращают переживание реального в абсолютную абстракцию. Прием пожирает высказывание, а любые интерпретационные метаконструкции оказываются не способны преодолеть равнодушное отношение к представленному взгляду.

Камера, в которую регулярно заглядывают обитатели германовской преисподней, затягивает в пространство за экраном, но ничто там не вызывает ни отторжения, ни другой живой реакции.

Автор самоустранился в качестве рассказчика, но навязывает свою волю, заставляя всматриваться в созданный им мир, однако предельно вещественному этому миру не хватает реальности.

Реальность — это не вещи, но их сборка, взаимодействие, сосуществование, связи между вещами, устанавливаемые тем, кто смотрит, а значит, уже действует. Герман оставляет зрителя один на один с миром вещей, собрать из которых реальность затруднительно:

энтропия разъела этот мир до того, как мы в него вошли.

Это сильный художественный жест, но «сильный» — не всегда комплимент.

Еще одна проблема заключается в том, что этот фильм полностью выстроился в коллективном воображаемом за долгие годы разговоров о нем. Лет семь назад в памяти осела невесть где услышанная или прочитанная история о том, как Герман на протяжении месяца снимает одну короткую сцену,

потому что ему нужно, чтобы сумасшедший посмотрел в камеру определенным образом в определенный момент, когда солнце светит тоже как-то определенно.

Поскольку заставить сумасшедшего, солнце и всю композицию действовать согласованно было невозможно, Герман терпеливо переснимал сцену раз за разом.

Представление о материальной среде, выстраиваемой на площадке по воле Германа, и о тех лицах, которые режиссер в эту среду помещал, подкинул пару лет назад неигровой фильм швейцарца Антуана Каттина, который в какой-то момент получил доступ на съемочную площадку.

В своем наблюдении документалист транслировал атмосферу вялотекущего творческого ада, где процесс давно поглотил маячащий где-то в будущем, которое никогда не наступит, результат в виде готового фильма.

В итоге увиденный фильм мало чем отличается от заранее сложившегося представления о нем.

В том, что Герман при жизни так и не закончил эту работу, тоже можно увидеть смысл: его фильма не существует. И каждый, кто о нем пишет, называет ли он его гениальным или пытается развенчать миф, сложившийся задолго до появления картины на экранах, пишет о том фильме, который сложился в его голове не в результате просмотра, но в результате долгого пребывания в мифопоэтическом пространстве этой картины.