Размер шрифта
Маленький текст
Средний текст
Большой текст

Книги

radiotavisupleba.ge

Надувная Грузия

На русском языке выходит «Надувной ангел» грузинского прозаика Зазы Бурчуладзе

Татьяна Сохарева

Выходит «Надувной ангел» грузинского прозаика Зазы Бурчуладзе — небольшой роман о том, что делать, если в вашем доме поселился призрак философа-мистика, а за окном захиревший в своей статичности Тбилиси.

Супруги Нино и Нико Горозии, скучая, затевают спиритический сеанс на дому и ненароком вызывают дух Георгия Гурджиева. «Такие духи все равно что голливудские звезды, связаться с ними совершенно нереально». Однако же философ-мистик, который учился со Сталиным в духовной семинарии, пешком обошел весь Ближний Восток и Среднюю Азию и имел влияние на Адольфа Гитлера, появляется. Но исчезнуть не может, постепенно врастая в повседневный хаос жизни: ест эклеры, смотрит «Доктора Хауса», а также гипнотизирует и превращает в зомби богатенького соседа, чтобы тот одолжил Горозиям миллион евро.

Начавшись как очередной опус Виктора Пелевина, текст уверенно движется в сторону сказки о рыбаке и рыбке, а гость из загробного мира превращается в мелкую бытовую неприятность, одомашненный кошмар.

На сегодняшний день в России появились уже три романа Зазы Бурчуладзе: галлюцинаторный «Минеральный джаз»; «Адибас», одна из первых попыток высказаться на тему войны августа 2008-го, и «Растворимый Кафка», из-за которого писатель схлопотал сотрясение мозга на улицах Тбилиси. В нем Бурчуладзе без тени стеснения громил патриархальность грузинского общества, критиковал Михаила Саакашвили и «протухшее» православие. Его тексты, всегда имеющие успех у читателя, представляют собой сочетание порнографии с чертовщиной, приправленное угловатой злободневностью (как-то раз на творческом вечере в Кутаиси Бурчуладзе выкрикнул «Жизнь — ворам, сукам — смерть»).

Иными словами, книги писателя гармонично смотрелись бы на книжной полке между томами Сергея Минаева и некрореалиста Егора Радова.

«Надувной ангел» вышел стилистически глаже предыдущих опытов. Главным героем тут выступает не шаблонная богема, а усредненный обыватель. Он некогда перспективный режиссер, теперь мягкотелый рядовой фотограф со взглядом депрессивного психопата; она «миниатюрная женщина в стиле Барби» со склонностью к тоталитаризму — то есть люди, давно бросившие всякие попытки найти себя за пределами дивана перед телевизором и достойные романа только в присутствии сбрендившего духа темпераментного философа, который их, впрочем, быстро утомил.

Это уже не подборка галлюцинаций, какой был «Растворимый Кафка», а наивное психоделическое шапито: «Да и как тут уснешь! Шутка ли — в соседней комнате сидит Гурджиев».

«Надувной ангел» оказывается манифестом вязкого каждодневного хаоса, символом которого выступает застрявший в человечьем мире Гурджиев — «часть той великой силы, что вечно хочет добра и вечно совершает какую-нибудь ***** (чепуху)». Всемогущий Воланд в его лице скукоживается до назойливого приживальца Шарикова. По сути, он такая же вытеснившая реальность подделка, как вынесенный в заглавие одного из предыдущих романов Бурчуладзе бренд «Адибас».

Привычный разлитый в воздухе абсурд служит Бурчуладзе и материалом, и методом работы с текстом. Он, как Пелевин, предлагает своему читателю облегченную версию эзотерики для чайников — без тяжеловесного философствования, намеков, с трудом поддающихся дешифровке, и программного наркотического угара в духе Радова.

Мистическое переживание в романе сводится к потустороннему трешу, напоминающему набор глюков из «Generation P».

Вот дух Грибоедова является в образе гриба и окуривает Гурджиева трубкой. Вот Нино обнаруживает себя беременной после похабного сна, в котором её насилует огненная птица в супермаркете-чистилище. Так байки спятившего, да и к тому же мертвого маразматика Гурджиева, пускающего слезу над турецкими боевиками, сливаются с радикальным опытом запредельного. «Что же до учений Гурджиева, Горозии мало что из них поняли».

Мистика, таким образом, гармонично встраивается в повседневный бред жизни, ее утомительное, как молитва зомби-миллионера, бормотание. В ней нет метафизической глубины или хотя бы прослойки из иных измерений.

Зато находится место для изящного и не вполне очевидного пинка поверхностной медиакультуре (Гурджиев в романе оказывает настолько не похож на статьи о себе в «Википедии», «насколько не похож на человека его же фоторобот») и церкви — святым в «Надувном ангеле» простой люд признает обмазанного машинным маслом, почти сгнившего зомби, который вызубрил пару молитв.

Выходит, в измененном состоянии сознания пребывает не эксцентричный призрак философа с торчащими из живота проводами или вызвавшие его обыватели, а общество, в котором они растворяются. Грузия здесь — это уже не абсурдвилль с растворенным в воздухе Кафкой и не географический образ свихнувшейся в военное время истории, как в «Адибасе». Грузия — это Нигде, место, откуда всегда можно «посмотреть на раскинувшийся перед тобой Тбилиси и снова убедиться в том, что это не город твоей мечты».