Размер шрифта
Маленький текст
Средний текст
Большой текст

Юлия Меламед

Разненавидеть Америку

Юлия Меламед раскаивается в том, как не читала, но осуждала

Городок Ланкастер в Америке – все равно как улица Ленина в России: в каждом штате – по Ланкастеру. Я насчитала 29. Скажешь – я в Ланкастере – спросят, в каком. Я в том, что в Пенсильвании. Мы бродим по рынку Ланкастера с местным отличным художником Джерри, он знает тут каждого, и его трип по рынку среди амишей и местной богемы – отдельный жанр. С каждым у Джерри своя словесная игра. Думала, так только в галантном веке французы словами фехтовали.

Какой-то очень длинный дядечка пристал ко мне как банный лист, очень много расспрашивает про Москву. На что вам, мистер, этот далекий холодный город? — недоумеваю по-московски невежливая я. Он приехал в Ланкастер из Англии, в его семье было 11 детей, он младшенький.

И вот когда я про него уже знаю абсолютно все, а он все – про Москву, он, галантнейше попрощавшись, уходит, и я узнаю о нем последнее, о чем он не сказал. Это мэр Ланкастера.

Правда, бывший мэр. Так вот почему он расспрашивал. Интересно ему про города. А вот к нам поедающим сладости амишей подходит дама. Дамочка стоит и трындит – никто места ей, как водится на Западе, не уступит. Постояла – ушла. Хорошего дня, Данин! Это была нынешний мэр Ланкастера Данин Сорас. Черт, я чуть чаем не подавилась.

Неплохо сидеть на рынке пробовать самую разную еду, которую готовят люди, одетые по моде XVIII века в чепчики и в юбки, подметающие улицу (это они не ряженые, это амиши так живут) в обществе стоящего перед тобой действующего мэра города, а сам ты такой нога на ногу и улыбка светская. Москвича такое впечатлит.

Продолжайте не любить Америку, друзья. А я возлюблю.

Ланкастер город довольно немаленький, со своей заметной культурной жизнью и знаменитой оперой. А вот вокруг него городки совсем крохотные... Их-то нам и надо.

Каждый московский маргинал мечтает когда-то побывать в настоящей глубокой американской дыре. Каким бы шармером не был бы Нью-Йорк, а сейчас в каждой стране по паре нью-йорков. Что-то от Нью-Йорка есть и в Москве. И в Тель-Авиве. Энергетика мегаполиса нашей глобализированной планеты съедает обаяние конкретного места. А вот провинциальный шарм – уникален. Подлинная захолустная дыра – мечта поэта.

Ну и вот. В глубокой американской провинции есть городок. Он называется RL. Малюсенький городок, пригород другого провинциального городка, пригорода среднего города Ланкастера. Пятый вагончик второго паровозика. Совершенно очаровательный. Но местная интеллигенция Ланкастера, в чьих юбках запутался RL, с порога нам сообщила, что RL — это бывший притон страшной националистической организации ККК, о которой мы знаем только по балладам и страницам старых газет.

Испортили ж песню, болваны. Очарование городка окрасилось в подозрительные тона. Как прячутся за лицами провинциальных добряков люди с кольями, история хорошо знает. И праведники тоже, впрочем, за такими лицами прячутся. Смутила меня эта информация. На минуту. Но шарм города выдержал.

В малюсеньком RL есть магазинчик-мизинчик, тут обитают очаровательные чудаки, они – фанатики гитар. Гитары висят тут в восемь рядов по горизонтали и четыре ряда вверх. Это гитарный бутик. Такие дизайнерские раритеты нигде больше не встретишь. Приходят сюда местные гитаристы и, причмокивая языком, выбирают себе гитару, как когда-то выбирали лошадь и подпругу их отцы. Все они стали гитаристами на склоне лет. До этого были инженерами, программистами и продавцами недвижимости, как положено. Склон лет – какая прекрасная метафора. Идешь себе по склону лет и весь мир тебе улыбается, и склон крут да легок. В гору – значительно труднее. С горы – налегке.

Входишь в магаз – скрип двери – спотыкаешься об Оливера. Потому что Оливер огромный и, конечно же, лежит, поперек, как всегда. Его огромных размеров харизма плохо видна под слоем кудрей, тоже старых и слежавшихся, как и сам Олли.

Оливер – собака. То ли мастиф, то ли волкодав, не пойму. Кто-то говорит вслух, что дескать он скоро помрет и вот дескать будет жалко.

А Олли отвечает: «Да, ладно вам, отстаньте, с чего вы вообще взяли, что я старый, я, может, просто выгляжу старше своих лет, бывает такое. Может, я просто не вижу смысла суетиться, я уважаю себя просто, может, мне ваша жизнь вприпрыжку кажется нелепой. Вот и лежу. Лежание не признак возраста – а философского склада ума. Да что вы дама, что я кусаться-то буду, много охоты чужие грязные руки в рот брать. Вот, скажу вам, например, отчего тут так хорошо лежать. Да оттого что тут раньше был магазин сигар. Это ж намоленное место, тут много лет подряд мужчины получали высокое удовольствие от вещей. Так и осталось».

Это царство непризнанных гениев. Тут в подсобке преподает настоящий виртуоз. Не местного разлива, а вполне международного (если б сложилось). Ну, если б сложилось – были б и мы Достоевские. Если б судьбе было угодно – быть бы мне королевой.

Это учитель музыки всех местных гитаристов Трей. Когда-то в детстве он просто взял да и подсел на игру, и с тех пор так и тренируется по 100 часов в неделю, иногда вынужденно отвлекаясь на «жизнь». Улыбчивый, длинногривый, в юности он выиграл все возможные музыкальные конкурсы, а потом застопорился.

Теперь к нему на уроки музыки ходит другой музыкальный вундеркинд десяти лет, который играет Хендрикса так, что Хендрикс на том свете вообще не отличает. Может, он тоже застопорится в свое время. Талант не расцветет и не будет узнан миром. Бывает такое, знаешь, на каждом даже шагу. Ходишь – спотыкаешься. В этом мире, дети, лежачих гениев больше чем лежачих полицейских.

Родители его, простые американцы, понятия не имеют, как относиться к драгоценности, которая оказалась в их руках.

«А что, если не станет ваш сын признанным музыкантом?» - спрашиваю, конечно, я. Прям как в «Сне смешного человека», моя задача как будто разрушить идиллию. «Ничего, говорят, будем просто жить».

Я им не верю.

«Отлезь, телевизионщина!» — говорит Олли, — то ты про неуспех, то про ККК.

Я отлезаю.

Я тебе скажу, Олли, за что мне так понравилось в Америке на этот раз. За то, что здесь называют словом diversity, разнообразие. Америка разная на каждом шагу, за каждым поворотом. Тут всякое есть.

И ты вместе с ней меняешься. Хамелеонишь. А больше всего на свете я обожаю хамелеонить, оставаясь собой в главном.

Diversity – главное слово новой Америки, именно Diversity ищут даже в самых истасканных, продажных индустриях, таких как индустрия моды.

Первый раз в Америке я была 30 лет назад. Ох, она мне не понравилась. «Не зашла». Все эти 30 лет я тешила себя мыслью, что Америку ненавижу, ха-ха, что она какая-то особенно мещанская дыра, логово обывателей, колыбель общества потребления. «Пушкина не читали!» – как всерьез возмущалась тетенька с Брайтон-Бич. Нет ничего забавнее, когда невежество осуждает незнание.

А чего так мало про Америку 30-летней давности написала? – спросили друзья про мою прошлую колонку. А чего писать о том, что не понял и не принял. Всегда, когда не принял, пишешь только о себе и о своей фрустрации.

Я-то отлично знала, чем «приторговывает» хотя бы фестиваль Санденс, и что американское независимое кино высочайшего уровня. А состояние кино – серьезный показатель. А туда же.

Америку принято презирать у нас не только в патриотических, но и в либеральных кругах. Ее вражеская роль так легко ложится на российские мозги.

Кто, вообще говоря, легче становится врагом номер один? Тот, кто похож на нас (украинец)? Или тот, кто совсем не похож (американец)? (Кого мы по большей части в глаза никогда не видели).

Поговорка гласит: еретик хуже язычника. Еретик — хуже, и его отпадение обиднее, чем тотальный язычник, у которого все навыворот. Но почему же все-таки герои Достоевского говорили «поехал в Америку», когда хотели покончить с собой? Для чуткого к русскому народному шепоту Достоевского уехать в Америку означало прекратить существование, погубить душу. Америка — это принципиально вывернутая наизнанку страна с вывихнутыми изнаночными ценностями. Идеальный «чужак» и «антипод».

Должен же быть эталон духовности – мы. И эталон бездуховности (Пушкина не читавший) – они.

Надо ли говорить, что все эталоны – это врожденные психические структуры, в которые мы укладываем весь этот мир как в гробы.

Есть эту тему как раз и анекдот. Лев говорит: я самый сильный. Лань: я самая быстрая. Дельфин: я самый умный. Заяц (шепелявя): а я жато фамый духовный.

Мир тесен. Оказалось, что в городке Ланкастере, столице амишей, у меня полно друзей. Потому что мой родной кузен работал тут в симфоническом оркестре много лет. Потому что тут знаменитая опера. Прекрасное здание. Ну а в прошлом тут была городская тюрьма. Diversity...

Через день я уже в Лонг-Айленде, еще одном пригороде, теперь Нью-Йорка. Вернее сказать, это не пригород, а район. Ох, хорошо на районе. Тут живут богатые. Как мне объясняет знакомая, дело в том, что Лонг-Айленд захватили евреи, торгующие ювелирными изделиями. И все эти прекрасные дома принадлежат им. Бог мой, да весь мир уже давно захватили евреи, торгующие ювелиркой. Это вам и в ближайшем отделении гестапо подтвердят. Пойду, пожалуй, продам свои ювелирные заводы, и куплю наконец уже домик в Лонг-Айленде. Решено.

Тут у меня живет подруга Таня, американка с 13 лет. Мы с ней вместе учились в московской киношколе, но она быстро смекнула что к чему, школу бросила, махнула сперва в Италию, потом в Японию преподавать (diversity), потом вернулась в Штаты, выучилась на юриста. И вдруг вышла замуж за тоже юриста. Из Индии. Он американец всего два года. Мы ждем, когда Ашват приготовит еду (приготовит он ее только через три с половиной часа, а быстрее не бывает, я дважды попрошу добавки, чем полностью покорю его индусское сердце), и рассматриваем их свадебный альбом из жизни инопланетян.

Их дочка, смесь украинки и индуса, неземной красоты. Как сказал бы мой друг из Ланкастера Эрик: «настоящий Чингисханчик». Так он говорит про другое дитя, у которого отец мексиканец, а мать казашка. Дайвёсити.

Я шлю маме фото.

«А Таня богатая?» — наивно спрашивает мама. Мама вообще наивная. «Мама, по нашим меркам, тут все богатые». «Вот, упустили мы свой шанс», — пишет мама, имея в виду, что у нас на совести просроченный статус беженца. «Какой шанс, мама? – пишу я, — «Мы упустили свой шанс родиться в другом теле с другими мозгами». Это, да.

И тут вдруг Таня говорит, что ее осуждают за то, что у нее нет обручального кольца с большим бриллиантом. Чего? Чего у тебя нет? По ее версии, каждая замужняя женщина должна носить кольцо с большим бриллиантом. Оно означает, что она не свободна. А калым за невесту не платят у вас, нет? Это в Америке-то XXI века я такие речи слышу? Где даже мэриха пешком стоит, и ни одна богемная гадина ей места не уступит.

Оказывается, осуждает ее невеста племянника, сама из Уругвая. Дайвёсити.

Когда мне сегодня друзья говорят, что Америка «страна молодая, без населения, культуры, истории, архитектуры, страна пиара», я с ужасом узнаю в этих словах свой собственный невроз еще месяц тому назад. Как говорил Гёльдерлин: «Когда человек мечтает – он бог, но когда рассуждает – он нищий». Будем же как боги, ибо их царство. Не станем рассуждать как нищие и обобщать как нищие.

Потом я живу в пригороде Принстона и хожу в Принстонский университет на факультет славистики, вот где широта вкусов и разнообразие. Тут изучают всё: от Достоевского до Балабанова и арт-группы «Синие носы», о существовании которой я и узнала только в Принстонском университете.

Японка — студентка кафедры славистики катит на самокате. Золотая осень в Принстоне.