Размер шрифта
Маленький текст
Средний текст
Большой текст

Дмитрий Петров

Муза дальних странствий

Дмитрий Петров про то, почему после карантина мир надо открыть еще шире, чем прежде

Прослушать новость
Остановить прослушивание

«Муза дальних странствий» — так прозаик Константин Паустовский назвал очерк, где писал, что поэт Саади делил жизнь на три части. Первые 30 лет человек приобретает познания, еще 30 лет странствует по земле, и еще 30 лет отдает творчеству, чтобы оставить потомкам «чекан своей души».

Я согласен. Но досточтимый Абу Мухаммад Муслих ад-Дин Абдуллах ибн Саади Ширази жил в XIII веке. Тогда все, включая информацию, товары, людей и саму жизнь, двигалось куда медленнее. Он не учел, в наше время все ускорится. И люди смогут совмещать учение, странствия и творчество.

Вот прямо сейчас — во время карантина, который для многих продолжается — активное общение, образование, получение огромных пластов информации, развлечения — от возвышенных до самых простых, не говоря уже о создании текстов и партитур и об их публикации — требуют намного меньше времени, чем не только во времена Саади, но и во времена Байрона, да и в эпоху главного русского байронита — поэта Николая Гумилева.

У него тоже есть книга «Муза дальних странствий». Был в ней и стих «Отъезжающему»:

Что до природы мне, до древности,
Когда я полон жгучей ревности,
Ведь ты во всем ее убранстве
Увидел Музу Дальних Странствий.

Тут и выясняем: карантин избавил нас на время от этой ревности. Ведь нынче куда меньше людей, чем прежде, дружат даже с музой похода в аптеку, не говоря уж о музе странствий. Для встречи с ней нужно разрешение и везение. Как моему другу, который в разгар карантина улетел из Москвы в Германию, а оттуда в Швейцарию, где он живет.

То есть опыт показывает: границы хоть и закрыты, но проницаемы. Об этом мало говорят и пишут, но при старании и теперь можно достичь нужного места. Самолеты летают, билеты есть, а турагентства мечтают помочь людям, следуя советам Саади, проехать по маршрутам Гумилева.

А их много: «Меж Стамбулом и Скутари…», «Поднялся перед нами Пирей…», «Мы в Афинах, бежим скорей / По тропинкам и по скалам…», «…Чайки манят нас в Порт-Саид, / Остается направо Крит…» Знакомые места. Не говоря уж об Эфиопии…

Где он только не был, влекомый своей музой и страстью к перемене мест. И никто не упрекал его в этом. Как и других русских странников, начиная с обычных людей — матросов, мастеров, купцов, ехавших по делам, и заканчивая такими персонами, как Николай Карамзин с его «Письмами русского путешественника», Иван Тургенев с ежегодными визитами во Францию, Иван Айвазовский с итальянскими похождениями. А дальше — Дягилев, Стравинский, Бродский, Ларионов... Одних только русских знаменитостей, разъезжавших по миру, не перечесть, а обыкновенных людей — множество.

Зря что ли Пушкин писал: «С детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по югу, то по северу…»

Хоть и не обходясь без «Дорожных жалоб» и опасок, что вдруг «чума меня подцепит» иль «со скуки околею где-нибудь в карантине…» Но — обошлось. Другое дело, что власти не выпускали его из империи. А как он просил! Как рвался. Писал Вяземскому: «воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры... Михайловское наводит на меня тоску и бешенство». Кто посмеет увидеть здесь нехватку патриотизма? Однако ж, коли заперли, то надо «взять тихонько трость и шляпу и посмотреть Константинополь». Он не сбегал. Но готов был ехать аж в Пекин с Иакинфом (Бичуриным). Да не пустили. Вот и страдал и писал брату: «Русь невтерпеж».

А вокруг — один друг уезжал, другой паспорт получал. В Европе их тогда почти отменили, а в России выдавали. Причем людям всех сословий (включая крепостных) старше 25 лет, если только ехали не на лечение, за наследством или учиться «художествам и высшим ремеслам».

Родные ехали с мужьями и родителями в любом возрасте. Только при Николае I лицам моложе 18 лет нужно было дозволение царя. Считалось, что они легко впитывают идеи свободы и «опасное влияние».

Паспорт давали по прошению на имя губернатора или градоначальника вместе со свидетельством полиции или благонадежного лица. Нужно было трижды объявить об этом в газете, чтоб кредиторы могли взыскать долги. 5 лет — таков был срок пребывания за границей. Но можно было продлить.

А после 1917 года российские границы стали закрываться. И после 1926-го закрылись. Но паспорта остались. Для дипломатов, торгпредов, спецкомандированных, тассовцев, моряков, Юрия Гагарина, Московского цирка, Bolshoy Ballet, немногих туристов и особо удостоенных граждан. Заставшие то время помнят: обычному человеку заграница не светила, а академики, писатели, артисты и прочие люди искусства особо просили о поездках на конгрессы, фестивали и гастроли. Маяковский даже написал «Стихи о советском паспорте», превзошедшие верноподданностью многие его сочинения — так сильно он снова хотел в Париж.

– Опять хочу в Париж.

– Что — уже были?

– Уже хотел.

Сарказм обычен для советских анекдотов. Возможно, потому, что рассказав не тот анекдот, можно было стать невыездным. То есть человека, которому, в принципе, могли бы разрешить поглядеть забугорье, привилегии этой лишили. Подписал письмо в защиту диссидентов, не так выступил, издался за границей — сиди в стране родных осин.
Невыездными были и Аксенов, и Бродский, и Гладилин, и многие люди искусства, в конце концов, изгнанные и уехавшие, как считалось — навсегда, либо ставшие невозвращенцами.

Невозвращенец — тоже важное советское слово. Оно означает того, кому разрешили выезд по службе, по делу, на гастроли или в группе писателей, а он — бац, и не вернулся на родину социализма. Как артисты Рудольф Нуреев и Михаил Барышников, или режиссер Юрий Любимов, писатель Анатолий Кузнецов, дочь Сталина Светлана Аллилуева. Этих людей больше, чем принято думать. А причина одна — отсутствие свободы выезда.

Там, где она есть, невозвращенцев нет. Они там, где норма — разрешение, а обязанность — возвращение. Правовое определение невозвращенцам дали в 1929 году в постановлении об объявлении вне закона «граждан СССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и отказывающихся вернуться в Союз ССР». Вольный выбор места жительства вне страны березового ситца объявлен изменой родине.

Как и побег. В 1974 ученый Станислав Курилов спрыгнул с лайнера «Советский Союз» и доплыл до Филиппин. Ему заочно дали 10 лет. В 1976-м пилот Виктор Беленко на Миге-25П сел в Японии. Дали высшую меру.

Пловцов и пилотов было несколько. Путь из закрытого общества им был один — рисковать и «просить шалаша» — политического убежища.

Конечно, закрытость — беда СССР. А открытие пришлось на рубеж 90-х годов — в канун моего 30-летия. Тогда, по Саади, я уже успел получить образование и даже кое-что написать. Пришло время странствий. И я их начал. Но он обращался не только ко мне. Такое право нужно каждому. И, конечно, после победы над вирусом закрытые ныне границы следует открыть шире, чем прежде. Нынешняя трагедия — главный урок не странникам, а политикам и чиновникам, ответственным за системы здравоохранения.

Отправиться в путь или оставаться дома? Решает сам человек. Я слышал, как говорят, что зарубежная поездка — серьезнейшее, ответственнейшее и рискованное предприятие... С чего бы? Если не лезть в горячие точки — то это просто, как щелкнуть пальцами. Если, конечно, есть деньги на дорогу, еду и жилье. А о том, чтобы путники рисковали не больше, чем следуя на дачу, нужно заботиться дипломатам. И в случае проблем — помогать им всеми средствами. Ведь обязанность чиновников — служить гражданам их страны.

Возможность легко пересечь Европу от Калининграда до Гибралтара и от Нарвика до Никосии в сравнении с разделенностью континента — огромный шаг к либерализации жизни.

Увы, россиянам пока нужна въездная виза в ЕС, а европейцам — в Россию. Но получить ее в 2000-х было несложно. Конечно, эпидемия и связанные с ней экстренные меры стали вызовом открытости. Но они не должны мешать дальнейшим последовательным преобразованиям. Кому нужны новые стены? Еще и старые не все снесены.

60% юношей и девушек, родившихся в России после 1995 года, считают траты на путешествия важнейшей статьей расходов. И готовы ради них экономить. Как и их сверстники на Западе. И это — нормально.

А голландские, германские и шведские пенсионеры странствуют без всяких экономий. Пенсия позволяет. В отличие от большинства пенсионеров российских.

Но в любом случае, самолет должен быть для всех не «чудом невозможным», а средством перемещения. Как и пароход, поезд, авто и будущий вакуумный тоннель Илона Маска. Впрочем… можно и пешком. Ведь странствие — не удел одних только привилегированных элит. Да, оно — чудо. Но вполне возможное.

А власти? Они выдают паспорта и визы. И проверяют (так заведено, хотя лучше — без них). И помогают, если нужно. А уж мы — как Саади... Или — Гумилев?