Размер шрифта
Маленький текст
Средний текст
Большой текст

Посадить Айболита: нам не стыдно

Дмитрий Воденников о том, почему у нас уже никто ничего не боится

Женщина привела свою собаку на усыпление, ветеринар собаку принял, но усыплять не стал. Мужчина принес на усыпление кошечку — Айболит и это животное принял, попробовал уговорить оставить ее в живых, но так как хозяин ни в какую, то даже не стал дальше упрашивать, животное на усыпление взял, но усыплять опять не торопится.

Прям начало триллера. Что задумал доктор? Основать остров Моро? Продолжить эксперимент профессора Преображенского? Создать идеальное существо?

– Не сметь называть Зину Зинкой. «Понятно-с?» — говорит профессор Шарикову.

– Понятно, — отвечает ему испуганный Шариков.

– Спанье на полатях прекращается. Понятно?

– Что-то вы меня, папаша, больно утесняете.

На самом деле все обошлось без «папаши» и фантастики.

Баграт Агажанов, ветеринар из Челябинска, ничего ужасного не делал с этими животными, а сперва кого надо лечил, кого надо просто кормил – и потом устраивал к новым хозяевам.

Этот обмылок фразы «кого надо лечил», если ее вывернуть, означает, что были и те, которым лечение не требовалось. То есть их приводили на усыпление здоровыми.

Ну мало ли как бывает. Жила-была в семье кошечка или собачка: и то ли утомила, то ли еще какие проблемы возникли (например, постарела, а это целая история, вот у меня тоже собака постарела: «входит» в стену, плутает в своей внутренней тьме, иногда гадит на пол — честно говоря, удовольствие ниже среднего). И тогда решают люди от своего Бобика избавиться. Приносят его на смерть, а Айболит ничего после неудачных уговоров не делает, а берет приговоренное животное, выхаживает — и другим отдает.

О нем даже написали в газете.

Если триллер не получается, то, в принципе, перед нами начало сюжета для приторного детского рождественского фильма. Но рождественского фильма из этой истории тоже сперва не вышло.

Зоозащитница и юрист Анна Разинова написала на Баграта Агажанова заявление в прокуратуру. Текст ее комментария можно найти в сети. Смысл же комментария — вот: если ветеринар берет деньги за эвтаназию и не усыпляет животное, то он нарушает закон.

Возмущенная тем, что животные не умерщвляются, зоозащитница попросила провести проверку.

Когда шум начался и Анну Разинову спросили, не боится ли она, что общественное мнение поднимется против нее, она ответила: «А вы знаете, я уже ничего не боюсь».

Это очень точное определение того, что сейчас в нашей стране происходит. Уже никто ничего не боится.

Профессор Высшей школы экономики пишет у себя на странице в Facebook, высказываясь на совсем другую тему, политическую: «... кроме того убогого клоачного русского, на котором сейчас говорит и пишет эта страна». На сияние этой фразы к нему приходят в комментарии люди (собственно, «эта» самая им не любимая страна), которые тоже ничего не боятся и вываливают ему на голову ту субстанцию, которую он так энергично и адресно описал.

Сторонние любители таких скандалов находят и другие его высказывания. Например, такое: «Улицкая пишет: «Власти уходят, а родина остается». По-моему, власти и есть родина. И они остаются вместе. Какое счастье, что я родину не люблю ни в каком виде».

Ну что ж: честный человек. Никто не может заставить родину любить. Ни в каком виде. Этого, может, и не надо. Но «клоачный русский» (потом уже он объяснил, что имел в виду не сам язык, а то, как над ним «издеваются» носители) и «я родину не люблю ни в каком виде» — это такая же точно гнусь, которую выкрикивали ему в ответ набежавшие в комментарии оскорбленные патриоты и патриотки.

Мы совершенно потеряли страх. Не перед государственной машиной (дело «Нового величия» говорит, что ее вообще стоило бы опасаться), а страх в значении «стыд». Нам больше ничего не стыдно.

Вот просто не стыдно и все.

И удивительно, что самый адекватный сейчас человек, получается, даже не Доктор Айболит, который не дает усыпить собаку, если та надоела (хотя он, конечно, прекрасен), а бывший полицейский Виталий Максидов, в которого кинули бутылку и который отказался считать себя потерпевшим по «московскому делу».

«Это смешно было абсолютно. Я понимал, что никакого вреда она [бутылка] не могла мне причинить, тем более она даже не попала в меня».

Он увольняется. Не из-за этого. Просто давно хотел.

«Жизнь человека для меня не пустой звук, — говорит он. — Шум вокруг всей этой ситуации [с отказом признать себя потерпевшим] мне непонятен. Я ничего не сделал такого, чтоб была такая реакция — конечно, я удивлен. Это простой человеческий поступок».

Говорит все это Виталий Максидов на вульгарном «клоачном», не профессорском языке. И до профессора Высшей школы экономики не дотягивает ни в каком виде.

Но почему-то мне кажется, что он — лучше.

Хотя бы тем, что в нем нет презрения. Тем, что за ним не стоит никакая клака (если посмотреть комментарии под постом профессора Высшей школы экономики, то легко заметить: там, кроме хейтеров, еще есть масса защитников – и хорошо б, чтоб они защищали профессора как-то иначе). Клака и клоака – они же рифмуются. Но этой рифмы уже никто не боится.

Ну а теперь давайте попрощаемся с собаками.

... Мой приятель недавно рассказал в своем блоге про неприятный случай: его собаку, которую он взял из приюта, забрали на время в тот же приют для стерилизации. Всего-то на два дня. Он описывает, как ее увозили. Приехала машина, он вывел собаку на розовом поводке, она радостно стала скакать и бегать, пока вдруг не увидела приютский автомобиль с хорошо знакомыми клетками.

И тут случилось страшное.

Собака начала рваться прочь от машины, скулить, хватать своего хозяина лапами за ноги, облизывать, а в глазах ее читался ужас.

«Не отдавай меня, я не буду больше рвать бумажки, я даже не буду больше есть!»

Большой мягкий ветеринар легко подхватил отчаявшееся существо на руки, и дверца клетки за собакой закрылась.

«...Я гладил ее через железные прутья, но Мася, обреченно прижав уши, уже никак не реагировала на мои прикосновения, прижалась лбом в угол, и только по телу ее проходили волны дрожи, как мне казалось, величиной с палец».

«Ее бог предал ее. И она снова разом стала тем же забитым, жалким существом, каким я увидел ее первый раз, когда сердце мое вдруг требовательно стукнуло о мои ребра».

Мой приятель не мог поехать с ней в другой город: ему надо было собираться в дорогу. Они пожали друг другу руки с волонтером, и машина уехала.

Машина уехала, а приятель остался.

Он стоял и думал о том аде, который сейчас творится в душе его собаки. Которая снова поняла, что она ничья.

«Мася вернется, — написал он в конце. — Но она навсегда запомнит то, что однажды бог ее оказался бессилен. Так не предавайте же никого. Никогда. Страшнее нет ничего на свете. Когда-нибудь, если придется отпускать Масю в последний путь, я не допущу, чтобы ее увозили от меня люди в белых халатах. Буду с ней до конца и сам закрою, теплой рукой, ее холодеющие веки. Не оставлю никогда, никого. Трудно быть богом».

...Трудно быть богом.

Да, трудно.

Но многие даже не пытаются.